Девушка пела в церковном хоре

Японские корабли, кажется, придвинулись поближе. Понимали ли там, что происходит?
Трудно описать этот странный момент между тотальной ночной чернотой и наступлением рассвета. В тот момент мне казалось лишь, что «Донской» перестал сливаться с ночью, начал проявляться во мраке все более резким черным силуэтом.
На этом крейсере осталось мое пальто, книги, бумаги, револьвер Ильи, документы, все имущество еще сотен человек, полгода невероятного и страшного путешествия. Наш дом, наша жизнь в нем.
  
На борту было несколько матросов и офицеров, свое дело они сделали быстро и дальше ждали отца Петра, он служил панихиду в нашей бывшей кают-компании, превращенной в морг. В шлюпку он сошел предпоследним, перед Блохиным.
Мы не смотрели на шлюпку, мы – Вера, я, все, кто был на берегу, – смотрели только на четкий черный силуэт «Дмитрия Донского». Ни одного человека там не было, на уцелевшей оснастке не было никаких сигналов. Только белый прямоугольник с косым голубым крестом – флаг Святого Андрея.
И нам всем хотелось, чтобы крейсер последним усилием приподнял нос, чтобы исчез его болезненный крен.
Он это и сделал, плавно и в полный рост уйдя затем в воду цвета оружейного металла.
  
Имена демонов
 
Море стало серым, чистым, огромным и пустынным.
А со мной что-то произошло – я начал давиться судорожным, диким смехом.
– Ну что? – с недовольством спросила дрожавшая Вера.
– Золото, – наконец выговорил я. – Ваше золото. Двое убитых вами из-за этого золота, Илья и Инесса. Даже трое, считая баталера. Ведь это сделал не Илья, это был ваш ход против Ильи, чтобы перехватить у него заговор. И говоря об убитых – добавьте сюда тех, кто погиб в этом бою… А золото взяло и утонуло.
Ее лицо и без того было бледным – а теперь мгновенно стало еще и резким, нос заострившимся.
– Поздгавляю, Алексей Югьевич. И когда вы все узнали?..
– Когда, – с усилием вздохнул я, пытаясь справиться с дрожью. – Перышко.
– Что?
– Мы стоим на корме. После спектакля. Фейерверк. Я снимаю с вашего рукава перышко и пускаю его по ветру – помните?
– Да.
– И только после этого выясняется, что убит ваш жених и звезда охранного отделения – Инесса Рузская. Я захожу туда со всей толпой, вижу рваную подушку и думаю почти мгновенно: а откуда у вас на рукаве было, простите, куриное перо? С берега прилетело? И мне стало… на несколько дней… на несколько дней…
Я заставил себя замолчать.
– Все эти долгие недели… – Вера смотрела на меня, чуть склонив голову вбок.
– Все недели. Я знал. Не понимал сначала почему – но знал, как это было. Видимо, очень быстро… черт, где бы достать сухой парус или что-то, трясет ведь, извините… Допустим, это было так: вы с Ильей заходите в его каюту, тут входит Рузская… Или вы заходите – а там стоит Рузская, держит в руке свой маленький пистолетик и объясняет Илье, кто он есть. На вас внимания особого не обращает – не знала, с кем имеет дело. Вам надо было решать что-то быстро. А это вы, дорогая Вера, умеете. И достаете свой браунинг… Итого их в этой истории получается три, а не два. Да у какой же дамы нет этой смешной игрушки?..
– Бгаунинг? Вот такой?
И моя прекрасная Вера начала рыться где-то у пояса, путаясь в мокрой ткани, наконец нервно достала это квадратное нечто и направила его в мою сторону.
– Он промок, – нетерпеливо сказал я.
Вера чуть изогнула руку, что-то шлепнулось в мягкую землю у моей ноги. По ветру уплыл хлопок.
Она улыбнулась.
– Видите, он очень тихий, – заторопился я. – А если буквально ткнуть стволом в человека или взять подушку, то и подавно. Дальше – все просто. Илья и не подозревал, кто вы на самом деле. Он вам верил. Вам нужно было вложить свой браунинг с одним сделанным из него выстрелом в руку Рузской. Потом снова взять у Ильи подушку, дальше – второй выстрел, из пистолета Рузской, через подушку, ему в голову, перья эти… Вложить ему браунинг в руку, взять его пистолет, даже я знал, где он лежит. Секунд сорок на все. Если бы на крейсере были опытные следователи, с дактилоскопией и прочим, они бы о чем-то догадались. Но где же их было взять. Все подумали – фейерверк что-то там заглушает, а во время фейерверка мы с вами стояли у всех на виду. Вот так.
– А-ах, – медленно и горестно выдохнула она. – А вот это… кто я на самом деле, вы говогите… Кто я на самом деле…
– Кем вы были, скажите лучше. До вот этого момента. Когда ваше золото исчезло.
Сказать ей, что никакого золота и не было, а просто приманка, ловушка? Нет, нет. Потому что наступал главный момент всей моей жизни, я готовился к нему долгими неделями, надо было успеть, успеть.
– Вера, дорогая моя, прекрасная. Мне все равно, кто вы. Важно, что я люблю вас, к собственному несчастью, и… Ну Илья был эсером, а вы из этой вот, боевой или технической группы какой-то там социал-демократической, рабочей и прочей, перехватывали у него драгоценный груз, сделались его невестой, операцию ваша группа готовила долго, еще в Петербурге, неважно, неважно, это потом. А сейчас вот что…
Я обвел взглядом море – японские миноносцы тихо движутся по воде; берег весь в копошении наших моряков, одни лежат, другие пытаются ходить или ползать, в тумане серого утра исчезают призрачные сферы света корейских фонарей. Где там Ен? Исчез, растворился.
– Сейчас – скажите, Вера: сколько сотен человек вы убили этой своей телеграммой в Токио? Я же вас видел там, в Камранге. Переодетую.
Она молчала, ее зубы были сжаты.
– И сколько десятков, или даже сотен, человек вы спасли там, в операционной?
Браунинг в ее руке дергался мелкой дрожью.
– Вы не виноваты, Вера, Вера… Вы-то думали, что когда крейсер окружает целый десяток японских кораблей, то как же ему не сдаться. Обязательно должен спустить флаг. Так?
Опять молчание. И опять я начал смеяться судорожными всхлипами.
– А… а он не сдался, – наконец выговорил я, глядя в ее отчаянные зеленые глаза. – И ничего не спустил.
И опять молчание, и наши глаза прикованы друг к другу.
– Вера, прекрасная моя. Посмотрите вокруг.
Вот они, главные слова. Наконец.
– Вера, пусть силы небесные взвесят эти сотни и десятки жизней. Но сейчас эти силы дают вам уникальный шанс. Все с нуля. Чистая страница. Пустой берег. Ничего, ни денег, ни одежды – жизнь с начала. Вера, через год вы будете другой и думать будете по-другому, а уж через пять и подавно, технические группы будут вам смешны. А сейчас – весь мир перед вами, все океаны, вот они.
Ее пистолет медленно переместился в направлении моей груди. В глазах появилось что-то… кажется, ярость. Потом исчезла.
– Алексей, – выговорила наконец она через сжатые зубы. – Пгекратите этот дугной спектакль. «Манон Леско» уже написана, писать ее заново – пошло. Ваше всепгощение ко мне, эта ваша чистая стганица… глупо.
– Манон по крайней мере всего лишь грабила кавалера де Грие, но не покушалась на его жизнь, – с уверенной улыбкой заметил я. – Эта история с французской проституткой и поджидавшими меня головорезами – Илья ее задумал или вы? Или вы планировали вместе? Но неважно, Вера, неважно. Выберите себе океан, выберите мир. Хотите в Калифорнию, где никто не будет знать, что вы сделали и кем вы были? И мы будем там.
– Мы? Ах, конечно, мы…
– А вас хоть кто-то любил так, как люблю я? Лебедев в юности сбежал во Францию и работал там портовым грузчиком. И ради вас я – черт с ними, моими планами, черт со всем и вся. Много ли в Калифорнии людей, знающих французский язык? Кому-то пригодится, и…
Я остановился: она смеялась и дрожала одновременно.
  
– Мальчик, – выговорила она. – Милый мальчик. Пегсонаж из Луи Буссенага и Фенимога Купега. Начитался. Ты понимаешь, мальчик, что на этой войне убивают десятками тысяч ни в чем не повинных людей? Ты понимаешь, что миллионы голодают, неггамотны и дики? Ты знаешь, что нам всем пгедстоит сделать, чтобы этот ужас пгекгатился? Десятками и сотнями жизней нам тут не обойтись. Полная ломка всего, всего. И золото это было нужно… ах…