Девушка пела в церковном хоре

Это в кают-компании вспоминают про визит на «Донского» некоего германского капитана неизвестного ранга – давно, в прошлом веке. Когда слово «японцы» вызывало разве что презрительный смех. А сейчас все только и пересказывают, обсуждают телеграммы по поводу Мукдена: нет, всего российских погибших там, на китайской земле Маньчжурии, все-таки сто двадцать тысяч, но это как считать – с Порт-Артуром или без… и десятки тысяч пленных… и генерал Куропаткин просит сменить его с поста главнокомандующего… вместо него, кажется, будет Линевич.
  
– Господин Немоляев, тут все просто: раньше мы боролись за победу. Сейчас за ничью.
– Какую ничью?
– Япония истощена, у нее тоже десятки тысяч погибших. Она солдат на китайскую территорию доставляет по морю. Мы – по железной дороге через Сибирь, безо всяких препятствий. А теперь представьте себе, что наша эскадра приходит на место уничтоженных кораблей, которые были в Порт-Артуре. Для японцев это означает, что подвоз подкреплений в любой момент может быть перекрыт нашей эскадрой, стоящей во Владивостоке. Зря воевали, тупик, ничья.
– Ничего себе – десятки тысяч погибших ради тупика, – звучит чей-то голос с дальнего конца стола.
– Все лучше полного поражения, – отзываются другие голоса.
Но еще обсуждают тот самый начавшийся на крейсере полный ужас – по сути, разграбление прекрасного корабля.
Сначала складируют на палубах, потом тащат в трюм, а то и перевозят, с бирками, на транспорты – да буквально все.
Я складываю это в тюки – книги, взятые (да по сути уже украденные) мной из библиотеки. Мои чемоданы, тоже с книгами и бумагами, кроме самых необходимых. Мое пальто с бархатным воротником и котелок, сейчас ведь апрель и дикая жара.
Слышу, что никакого адмиральского приказа на эту тему не было. С другой стороны, каждый командир отвечает за живучесть своего корабля в бою. И вот деревянный погром идет на броненосце «Орел», на старичках – «Наварине», «Нахимове» и «Донском», а вроде больше нигде.
И я хожу по крейсеру среди этого уничтожения человеческой жизни, этого театра с разоренными запасниками и кулисами – и все записываю. Потому что это будет очерк, последний перед переходом к Владивостоку. Они там, мои читатели, будут тогда уже знать, что мы дошли домой, – но представят себе, что мы чувствовали перед последним переходом.
И я записываю каждый предмет: кресла, стойка буфета, стулья, граммофон и пластинки Рахманинова и многих других, отделка рубки на мостике (вроде широких досок темного дерева), лишняя одежда, чемоданы с наклейками – список имен; а вот ковры и еще диваны… На «Донском», как известно, «умеют развлекаться». Но теперь элегантная яхта сбрасывает внешнюю оболочку, из-под нее выступает беспощадное крашеное железо, потому что все-таки здесь боевой крейсер.
А еще грузят уголь, вот к нам подходит уже наш баркас «Бородино», тащит уголь в мешках с транспорта «Китай», немцы тоже здесь. И каждое свободное помещение заполняют привычным уже черным ужасом.
Матросы, гремя подошвами по железу трапов, бегают с грузом по всему кораблю, залезают в каждый угол, переворачивают корабль вверх дном, до самых потаенных закоулков – и вот оно наконец случается.
Дружинин отыскивает меня на какой-то палубе, молча крутит рукой, как мельница, два раза. Идем с ним на мостик, там экспозиция, есть зрители из самых изысканных кругов (матросских и офицерских), недостает только шампанского и критикесс. Экспозиция вот какая – на чем-то вроде замасленного ковра из парусины разложены револьверы (штук пятнадцать), винтовки (штук десять), коробки, что-то еще железное и явно готовое к бою.
Мелькает Лебедев, бросает быстрый и не очень заинтересованный взгляд на эти сокровища, отходит – у него много других важных дел – и начинает что-то говорить Блохину, я так и слышу неизбежное «видите, как…».
– Вот и не будет бунта, – слышу над ухом голос Дружинина. – Кстати, револьвер свой принесли бы мне – смазать, проверить.
Черт, а не сдал ли я его в трюм между книг?
А дальше – новости. Вот какие: у меня опять нет вестового. Ен посажен под арест. Шкура прячет глаза, боится сказать слово, но это потому, что вокруг все время слишком много людей.
Я бросаю взгляд на флагман и другие броненосцы – вроде сигналов на мачтах нет, везде по серо-лиловатой воде снуют баркасы и движутся транспорты – и иду искать Лебедева. Нахожу, получаю разрешение посетить арестованного. Меня конвоируют в очень странное место – не где-то в трюме, а в закуток в орудийном каземате, поближе к офицерской территории.
Ен опять избит. От него выходит Тржемеский с кровавыми бинтами, уступая место мне. От Ена пахнет металлом (кровь) и чесноком – мы почти шепчемся, сблизив головы.
И сразу выясняется, что арест не для того, чтобы наказать моего вестового за что-то, а чтобы спасти его, изолировать от тех, кто второй раз пытается его убить. Нам всем положено думать, что его опять подозревают в обладании «японской мордой», но мне вдруг все становится ясно.
– Ен, это оружие на мостике – это ведь вы его нашли и выдали?
– Да, – улыбается он разбитыми губами. – Но меня подслушали… Да уже давно подозревали…
– Подозревали – в чем? А… все понятно. Ен, это вы все время рассказывали обо всем Лебедеву?
– И только ему, – почти неслышно признается он. – Потому что опасно.
Я роюсь в карманах, чтобы ему что-то дать, поблагодарить, но у меня нет ничего. А Ен вдруг наклоняется ко мне совсем близко:
– Я не японская морда. Я кореец. Моей страны уже все равно что нет. Захватили японцы. Не на кого надеяться. Только на вас… нас… Россию. Нужен каждый корабль. Чтобы дошел и… потом, позже, освободил Корею. Вот потому. А тут – бунт, и если крейсеру покинуть эскадру… А за ним пойдут другие, а там тоже будут бунтовать…
Он выдыхает и трогает шею – там повязка.
– Россия – это еще «вы» или уже «мы»? Ен, а откуда вы родом? Вы уже наш кореец?
– Нет, то есть да, – говорит он. – Уже подданный России. Моя семья – рыбаки, есть такой остров Улындо, потом уехали торговать рыбой во Владивосток. Но я помню… Помню все.
Я оставляю ему все папиросы, которые при мне были, обещаю приходить все время – и уже у порога спохватываюсь:
– Ен, кто теперь главный в заговоре – вы этого человека знаете?
Он смотрит на меня долго и отчаянно, потом выдыхает:
– Нет. Нет…
Итак, все в открытую. На железные двери в моей каюте ставят, по приказу Лебедева, защелку – я смогу закрыть ее изнутри и спать спокойно (а что же это я не волновался по такому поводу раньше, мелькнула мысль). Команда хихикает – до того защелку установили, понятное дело, Вере Селезневой, таковая была и у Рузской (чтобы не подвергать соблазну сходящих по женщинам с ума), так что моя каюта теперь называется «дамской комнатой». Но кто-то не смеется. Иллюзий того, что я тоже заговорщик, пусть немного смешной, уже нет.
– Что же теперь, дьявол его в бороду и в ребро через сапоги… – демонстрирует мне морской язык Федор Шкура, улучив момент, когда рядом никого. – Что же мне теперь делать. Да пошло бы оно все знаете куда.
И он делает вид, что почти орет на меня – если кто-то все-таки приблизится.
– Господин Немоляев, я всю жизнь штрафник. Как вырваться? Говорил с Лебедевым – помните, там, на берегу, но что он может… Он только на корабле хозяин.
И я торжественно обещаю ему: как только придем во Владивосток, мы с Дружининым пойдем в тамошнюю контору охранного отделения и заступимся за Шкуру. И потом я – один – дам ему новую жизнь. Потому что наш Союз – именно он – уже возглавил, судя по отрывочным новостям, обновление России.
  
Знает ли Шкура, кто на самом деле этот новый Люцифер, страшнее прежнего? Да я даже не пытаюсь его об этом спрашивать. Но вот если знает – то во Владивостоке все будет очень, очень серьезно.
Лебедев отпускает меня на берег, делать последние запасы на последние деньги. Камранг очень странное место – почти деревня, есть здесь несколько полубезумных французов, которые провели телеграф, строят ледоделательный завод, современный порт. И они завезли сюда из Сайгона какие-то товары, среди которых я и собираюсь порыться.