Девушка пела в церковном хоре

Тут Дружинин спохватился и услал его куда-то на палубу.
– А потом, что за шутки у вас, – продолжал я. – Ладно, ограбить для правдоподобия или еще что-то. Но в основном-то они рассматривали мое родимое пятно. Ну и как – я это я? И я – угроза престолу? Объясните мне, кто я есть.
Дружинин продолжил краснеть и злиться и продолжил говорить что-то, чего говорить явно не хотел:
  
– Вы не угроза престолу, Немоляев. И вы – это вы. Телеграммы о вас пришли давно, родимые пятна как особая примета – да, подтверждают вашу личность. А угроза… Вы что думаете, я тут для того, чтобы выяснять, кто нецензурные газеты и книжки читает, и держать вас под негласным надзором? Ну, вы член Союза освобождения, подумаешь, секрет. Но что за угроза престолу – князья Львов и Шаховской, да еще князь Долгоруков. Были вы нелегальны, да, а сейчас уже и легальны. Сейчас вообще уже все легально. И – да, родимые пятна… вы это вы. И если вам угодно думать, что мы вас тут так и поджидали… извинения прошу, но вы в вашем Союзе пятое колесо, главное же – есть в России люди пострашнее вас, конституционалистов.
Я мог бы спросить: а тогда чего же вы от меня хотите, – но уже понял, что происходит, и замолчал.
Происходило же вот что: Дружинин никак не мог заставить себя это сделать – меня о чем-то попросить. Но просить ему было просто необходимо. А он только все дальше и дальше говорил нечто мне неприятное, чего не следовало говорить. И гневался на самого себя.
Да он же еще и краснеет. Какая прелесть.
– Дайте я помогу вам, инженер Дружинин, – сказал я наконец (и поморщился уже от своего неверного выбора слова: милостиво помогу, снизойду, не то, не то). – Вы думали что? Что этот господин литератор – он сплошное такое… сказал извозчику: «Пошел в “Континенталь”», а потом фланировать по Морской, покупать себе модный турецкий галстук. Ну есть у меня галстук, и не один. Но я небогат, моя семья из-под Курска – да, имение, скромное, пока держится. А теперь скажите: мне что, рассыпаться в извинениях перед всеми за то, каков я есть? За то, что я закончил лучший из университетов? Прикидываться кем-то другим? А вы за себя, инженера и прочее, извиняться перед матросами не пытались? А попробуйте, что ли.
Он молчал, но казалось, что гнев из него начал выходить, как воздух из аэростата. И я продолжил:
– Но я свое жалованье зарабатываю так, как вы. Головой. И если есть люди пострашнее меня, так и давайте говорить о них. И давайте я сам скажу вам, о чем будет разговор. Рузская – так?
Теперь из него начал действительно выходить воздух как таковой, долгим вздохом, как мне показалось – почти счастливым.
– А что Рузская? – как бы для проверки спросил он.
– А то – ну вот хотя бы. Пришли новости из Порт-Артура. Сами помните какие. А Рузская-то шла туда на нашем крейсере вроде как к мужу. И вот смотрю – сидит как каменная. Нет чтобы броситься к Лебедеву, просить как-то телеграфировать, узнать – жив ли, в плену ли. Нет, сидит, сжав губы. Не много ли самообладания?
– Я был прав, – уже вслух сказал он, рассматривая меня.
– Не говоря о том, что на всю эскадру это была единственная пассажирка, которую туда везли, а ведь сколько там людей было – и есть, на этой войне. И у всех жены. Да и почему бы ей не через Сибирь отправиться, поездом, всего-то две-три недели. В общем, Рузская…
– Она не Рузская, – выговорил Дружинин. И тут его наконец отпустило и прорвало: – Не могу назвать вам ее настоящего имени… Не знаю, что вообще могу, в сложившейся ситуации… Боже ты мой, она же легендарна – была такой. Да когда мне сказали, что я буду работать под ее руководством… учиться…
– Дружинин, откройте же секрет – кто была она и кто вы, военные агенты или?..
– Нет, охранное отделение, конечно. И не стесняюсь того, – с вызовом закончил он и замолчал.
– Итак, Рузская, – заполнил я паузу. – Я в общем-то и сам начал понимать – сначала поиски моего родимого пятна, потом вдруг внимание госпожи Рузской и разговоры с раскрытием души, а дальше, изволите ли видеть, ее внимание сместилось… И не мог только понять – а что за любопытство поначалу именно к моей персоне…
– Методы Рузской – то были ее методы, не мне ее судить, и она была вдова, – судорожно выговорил он. – Муж ее убит, в теракте, года два назад. И мы искали не вас. Мы искали неизвестно кого. Но вот теперь ее нет, и остаюсь я. И я…
Как же ему было трудно выговорить эти слова – да он так их и не выговорил. «Немоляев, помогите мне».
– Дамские браунинги, две штуки… – начал вслух размышлять я. – Все вроде бы понятно. Кроме одного – какое тут, к дьяволу, преступление страсти. Рузская – чтобы потеряла голову? Перепелкин – чтобы всерьез рассердился на кого-то до такой степени? Два выстрела одновременно, вот тут я еще поверю. И тогда дело закрыто. А зачем вытаскивали оружие, вот вопрос… Но главного не получается, Дружинин. Вы знаете, что убийца не я. И вы остались в одиночестве. Но неужели от вас кто-то требует, до такой степени настаивает, чтобы вы немедленно раскрыли это убийство, – так требует, что нужна моя помощь?
Он молчал и ждал. Наверное, чуда.
– Ну-ка, давайте вернемся к вашим словам – «мы искали неизвестно кого». Я не волшебник, Дружинин. Рассказывайте, кого искали. Но главное – зачем для этого вам нужно было нести вахту в этой странной каюте, пока Рузская… ну, вы знаете…
– Думаете, она меня посвящала во все подробности – да кто я такой, – вздохнул он. – Она-то знала все и уже сказала, что вот-вот охота завершится. Да только не так она завершилась… А искали мы человека страшнее некуда. Помните, Немоляев, Либава еще, крейсер готов к отходу – и тот взрыв?
А еще бы не помнить.
– Вот такого мы человека искали. Из этих. Которым взорвать бомбу в толпе – обычное дело. И поначалу только знали, что он точно плывет на эскадре. Не обязательно на «Донском», хотя скорее всего. Но тот взрыв… Вот вы думаете про меня – охранка, жандарм… – вдруг высказался он. – А я, как и вы, закончил университет. Только другой. Я инженер, – вдруг напомнил Дружинин.
– В какой сфере? – вежливо спросил я, удивляясь скачку его мысли.
– Паровые машины, – пожал он плечами, стараясь выглядеть скромно. – И вот я из своего Ярославля…
Тут он замолчал.
– Да, а я столичная штучка и хожу хоть каждый день по Невскому и Морской, – не выдержал я. – Хотя сам из Курска.
– И вот я приехал в столицу, иду не по Морской, а по Обводному каналу… И меня будто бьет молот по голове. Но я же помню мгновение перед этим. Все помню. Вот вы же помните тот взрыв, в Либаве? Куски там из переулка так и летели – да? А вы знаете, Немоляев, что там летело? – вдруг выкрикнул он.
Толстошеий человек просунул голову в дверь каюты, окинул нас взглядом и снова исчез.
– Вот я тогда и подумал, – завершил Дружинин, – и еще, и снова подумал: какие тут паровые машины? Какие машины – да что это за люди, которые такое делают?
– Подождите, Обводной канал, это же убийство министра внутренних дел, а было оно только прошлым летом, года еще не прошло. Так вы в охранном отделении всего несколько месяцев? А сколько вам лет, Дружинин?
– В отделении с сентября. Мне двадцать три, – довольно злобно произнес он.
Да он же младенец, подумал я. А мне уже минуло тридцать, и я могу все. И когда он меня просит о помощи – о чем тут размышлять?
– Итак, – сказал я после долгой паузы. – Вы… она… искали человека, который точно плывет на эскадре.
– И скорее всего на «Донском», – добавил он. – Иначе не вижу, как… и зачем…
– Скорее всего, хм… Всего в эскадре десять тысяч человек, и стало больше, но на одном крейсере – полтысячи. Уже лучше. Матрос, офицер – неизвестно. Дальше что?
  
– Дальше – он убийца. И он из тех, кто… Немоляев, что вы слышали о боевой организации партии социалистов-революционеров?
Вот тут мне стало нехорошо, потому что слышал я о ней немало.
«Куда вы меня тащите, господин жандарм?» – мог бы спросить я. Но даже мысли такой не возникло.