Девушка пела в церковном хоре
Повеяло чудесным запахом сигарного табака.
– Извините, Иван Николаевич, я… эм-м-м, ну то есть не хотел прерывать… я просто хотел подойти к морю…
– Ну вот вы и подошли к нему, – улыбнулся командир «Дмитрия Донского». – И вы ничего не прерываете. Только что была конфиденциальная беседа с одним из членов команды, так он уже ушел. Расстроенный. И что вы хотите с такой фамилией – Шкура, тут неприятности неизбежны. Присаживайтесь, буду рад.
Он улыбнулся и похлопал рукой по песку. Потом аккуратно приблизил сигару к губам и окутал дымом узкое лицо с выдающимся подбородком.
Я посмотрел на французскую газету в своей руке – на берегу я ее пролистывал, сидя в кафе или на скамейках, – и решил, что командир прав, печатная продукция бывает полезна не только для чтения.
Достал свои папиросы, бросил взгляд на Лебедева. И вдруг подумал, что – как раньше с Перепелкиным – вижу рядом, совсем близко, сам себя, только этот другой «я» старше. Мы ведь похожи: небольшая испанская бородка (делающая ее обладателя недоступным на вид), русые волосы, светлые глаза.
Да мы и одеты одинаково – он был не в кителе, а в обычных белых брюках и такого же цвета гражданской рубашке с нагрудными карманами, у ног его лежал пробковый шлем. Сейчас по всему берегу бродят толпы офицеров и матросов в этаких несерьезных нарядах, наслаждаясь пусть горячим, но ветерком среди зелени.
– Я, собственно, давно хотел вам высказать свое уважение, – вдруг улыбнулся Лебедев, глядя снизу вверх на дым своей сигары. – Да как-то не было ситуации. Мы вас все прочитали. Каждый по-своему. Честно скажу – не ожидал.
Говорит Лебедев негромким голосом, иногда чересчур быстро – как бы очередями.
– Знаете как: бывает, просмотришь – ну, человек занят делом. Что-то пишет. Кто-то его читает. Ты его уважаешь именно как занятого делом. Иногда оцениваешь – знает ли это дело хорошо. Но здесь…
Я ждал его слов как приговора.
– Вы не репортер, Алексей Юрьевич. Вы человек, который ведет со мной важный разговор о чем-то существенном. Или старается это делать. Вот такое впечатление, – высказался наконец он. – Это заставляет относиться к вам серьезнее, чем просто как к пассажиру и гостю.
Не то чтобы меня так легко расслабить приятными словами. Но тут есть исключение – если слова эти относятся к единственному, по сути, делу моей жизни. Тут я беззащитен перед любым высказыванием. А потом, это же говорит не кто-то, а Лебедев.
Я начал улыбаться, закуривая свою папиросу. Табак – волшебная вещь: он – мир, доброта, задумчивость. Если я начну курить здесь сигары, все посмеются и скажут, что я подражаю Лебедеву. А вот когда-нибудь потом – возможно, и начну. Уж очень они у него в руках хороши.
– А я как раз думал о смысле моих усилий, – сказал я ему. – Представьте, Иван Николаевич: иду по набережной, вижу толпу непонятных негров, пару французов, корабли наши чернеют где-то вдали, я никому особо не нужен, местные знать не знают, что я делаю в жизни. И вдруг задумался: ведь здесь, как на Марсе. Ну, вы знаете, что творится у нас дома, а тут – ничего не творится, им все наше непонятно. И я вспомнил… вас. Вы ведь несколько лет были чуть не грузчиком… где, в Марселе? И как это ощущается – если нет России? И нет того, что нас всех сейчас поедом ест.
Лебедев засмеялся – легким, добрым смехом.
– Как это ее нет. Вот как раз там-то она и есть. В том числе в Марселе. Я понимаю, о чем вы. Вся эскадра сейчас переживает то же, что и вы. Да-да, и я тоже. Тяжелые вести, кто спорит. Так вот, пока их не было, и Россию мы не сильно ощущали. Ну вы же ногу свою или руку каждый миг не чувствуете, да? А тут – заболело. Вот так. – И добавил: – Умеете же вы сразу хватать вот это, главное. Если пожелаете что-то такое, насчет ноги, написать, нам всем будет интересно.
Мне вдруг стало легко и хорошо, я даже передумал закапывать окурок папиросы в песок – пусть остается чистым и нетронутым.
– А не кажется ли вам, Иван Николаевич, еще кое-что, – попробовал пробить его сверкающую броню я. – Наш… ваш крейсер – он не совсем обычный, здесь происходят всякие… м-м, как бы это…
Да, я думал про все вместе взятые странности – налет апашей в Танжере, налет на меня в гальюне, необычные люди среди команды и не только. В общем, что-то, что не давало мне успокоиться, хотя вроде бы ничего не происходило. Но он меня понял по-своему – или не захотел понимать правильно – и повернулся ко мне, почти улегся подбородком на острое белое колено:
– Ну, уж поверьте, уважаемый Алексей Юрьевич. У нас замечательный корабль. Он просто устал – путь был тяжелым. Но сейчас мы кое-что на нем подтянем, подчистим, и все будет просто отлично. Вот увидите.
Кое-что о презервативах
Залитые моей кровью рубашку и белые брюки наш с Ильей вестовой Ен отстирать не обещал. Более того, он фактически сказал, что мне придется ехать обратно в Хельвиль и искать там новый тропический наряд.
И еще он проявил настойчивость, выясняя, как это случилось, кто знал, что я пройду именно тем не очень темным переулком, по неровному песку между плетеных заборов и загадочных деревьев. Он был очень серьезен, и мне впервые пришло в голову: а кто такой Ен? Ну хорошо, вряд ли японский шпион, но откуда он родом, где и чему учился, как попал на корабль? И ведь видно, что не из крестьян.
Понятно, что он был не единственным озабоченным моей пролитой кровью и даже не первым. Вот я поднимаюсь на борт «Донского» с катера, неуклюже иду к себе на корму… вижу на нависающем над ней балконе двух голубков, Илью Перепелкина и Инессу Рузскую, сидят под тентом и о чем-то оживленно разговаривают (они что, уже перестали скрываться?).
И видя меня, с хирургическими повязками под порезанной и залитой кровью одеждой, они замирают и теряют дар речи.
– Но ведь жив, – выдавливает Илья, упуская шанс сообщить мне, что вот теперь я настоящий моряк.
Мне приходит в голову хорошая мысль: бывают люди головастые (и это, бесспорно, Илья), бывают рукастые – и это тоже он, с его ручищами, но вот еще… получается, челюстястые? А это ведь тоже и точно он, и челюсть у него слегка отваливается от изумления.
– Вас ограбили? – медленно произносит Инесса, чуть подавшись вперед.
Я вытаскиваю из кармана целое портмоне, триумфально показываю им его и ныряю в раскаленный люк, в направлении каюты. Через двадцать минут там появляется очень серьезный Ен…
А начиналось все, как всегда, хорошо и весело.
– А не взяться ли тебе, мой друг, за очень острую для всякого моряка тему нового очерка, – подсказал Илья, буквально выдергивая меня за руку на камни набережной с причальных ступеней (на уровне воды покрытых ядовито-зелеными водорослями, колышущимися, как прическа утонувшей ведьмы).
– И даже не начинай. Не хочется и угадывать, что это за острая для моряка тема.
– Ага, ты уже все понял. Ну-ка, ответь: за что был пожалован графским титулом некто Чарльз Кондом, придворный врач бородатого Генри Восьмого. Что он такого полезного и незаменимого принес королю?
– Даже не пытайся, Илья. Во-первых, ты ошибся на сотню с лишним лет. То был придворный врач другого замечательного короля – Чарльза Второго. Вот у кого было великое множество женщин, а зачем старине Генри понадобился бы… да-да, презерватив, он же кондом? Отрубил голову одной жене, занялся следующей. Вся его. Никаких французских болезней.
– Слава Петербургскому университету, там действительно учат чему-то полезному! Хорошо, а во-вторых?
– А во-вторых, мой бедный друг, Кондом не был изобретателем презерватива. Он лишь невольно дал ему имя, а мы, подданные другой империи, предпочли свою латынь.
– Латынь и только? Так, цитирую. Мужской щит. Резиновый товар. Кое-что небольшое для выходных.
– Настоящий моряк, Илья! А как насчет вот этого: гигиенические резиновые изделия для спецнадобностей, магазин Джона Роджерса, Невский, шестьдесят-двенадцать.
– И ты – его верный покупатель. Восхищаюсь. А ты знаешь, что феминистки против презервативов, потому что только женщина может решать, как ей поступать по части деторождения?