Коляска (ЛП)

Его пугало видеть ее такой разбитой. Он делал сумасшедшие вещи, чтобы вытащить ее обратно из мрачного, личного места, куда она отступила внутри себя. Он купил лампу в Anthropologie. Он наполнил дом масляными диффузорами, чтобы все пахло лимонами и мятой вместо печали. Он делал стирку, мыл посуду, не подпускал ее ни к какой работе по дому. Он приносил еду на вынос изо всех мест, которые она любила (из всех, кроме тайского), и через восемь недель после того, как они потеряли ребенка, он пошел в ее любимый бургер-бар и вернулся с двумя «СмоукШеками», парой молочных коктейлей и здоровенной порцией ковида.
  
Уилли думал, она почти обрадовалась. Вирус позволил ей пролежать в постели большую часть месяца, в темноте, ненавидя себя без отвлечения. Она носила одну и ту же одежду десять дней подряд. Он ничего не сказал.
Сам он провел две ночи, чувствуя, будто пытается дышать с маленьким ребенком, сидящим у него на груди. Когда он выздоровел, его обоняние пропало, что заставило его почувствовать себя глупо за потраченные двести баксов на диффузоры с эфирными маслами. В течение последующих недель подъем по лестнице изматывал его.
Квартира казалась меньше, чем когда-либо, пол покрыт сугробами использованных салфеток Kleenex, мусор вываливался, потому что оба были слишком уставшими, чтобы вытащить пакет. Это буквально место болезни и смерти , подумал он с чем-то очень похожим на отчаяние.
Пока Марианна дремала, он открыл ноутбук и зашел на Zillow, Christie’s, RE/MAX и Downeast Properties. Через год после пандемии — когда работа из дома стала казаться новой нормой — они начали говорить о том, чтобы выбраться из Бруклина и переехать в Мэн, где выросла Марианна. Тогда она не была беременна, и их разговоры были безобидной мечтой, фантазией о свежем морском бризе и рыбацких свитерах. Но в месяцы после выкидыша это начало казаться вопросом отчаянной важности. Для него стало обычным работать с пятнадцатью открытыми вкладками в браузере, на каждой — разные объявления. Вытащи ее отсюда , думал он. Вытащи ее, вытащи ее . Это было меньше похоже на то, что она лежит в их темной спальне, сидит в интернете и читает о выкидышах других женщин, и больше на то, что здание рухнуло на них, и они завалены тоннами кирпича и штукатурки. Им нужно было выбраться, обратно к солнечному свету, обратно к воздуху. Вытащи ее , бормотал он, выбрасывая масляные диффузоры в мусор. Вытащи ее , говорил он себе под нос, выкатывая мусорные баки к обочине. Вытащи ее , говорил он себе, когда нес лампу из Anthropologie по улице в Goodwill — она была слишком большой для их маленькой квартиры.
Ему ни разу не пришло в голову, что он тоже в депрессии, что он тоже потерял ребенка.
три 
Несколько недель спустя после переезда в дом в Хобомеке Марианна взяла их новый Prius, чтобы посмотреть на шторы в Уискассете, и оставила Уилли одного. У него была оценка эффективности в четыре часа, но в начале дня его линейный руководитель, Вэл Дерриксон, написал ему в Slack, спросив, нельзя ли перенести на следующую неделю. Его ребенок дома из школы с желудочным гриппом, а жена не может подменить.
Ты умнее нас всех — у тебя нет детей, Хэлпенни. Горячие маленькие мешки с инфекцией с невинными улыбающимися лицами. Я тебе завидую.
Уилли машинально улыбнулся, прочитав сообщение Вэла, и проигнорировал кислую пульсацию в животе. Вэл понятия не имел, почему у Уилли нет детей. Уилли ни с кем не говорил о беременности, а если он не говорил об этом, то уж точно не собирался вываливать душу о выкидыше.
После сообщения Вэла у него было плохое настроение, и он не осознавал этого, по крайней мере сначала. Он обнаружил свое плохое настроение только тогда, когда попытался выйти из своего кабинета — одной из свободных спален наверху. Все двери в доме в Хобомеке висели криво, и когда он попытался выйти в коридор, дверь его кабинета заело. Он дернул ее раз, толкнул плечом, она не открылась, и вдруг он начал пинать ее со слепой яростью. Когда она распахнулась, он смутился от собственной вспышки и подумал, что ему станет лучше, если он выйдет на улицу. Для него это всегда было душевным облегчением — выйти на свое пшеничное поле, где можно подышать свежим воздухом и понаблюдать, как бабочки носятся, словно клочки конфетти после парада.
Тогда ему пришло в голову, что он может делать что угодно до конца дня, и ему пришла мысль удивить Марианну домашним ужином. Какие-нибудь отбивные из баранины на косточке с картошкой, дважды приготовленной в утином жире, это было бы хорошим завершением дня. Самые первые работы Уилли были в ресторанах, где он опускал корзины с картошкой фри в горячий жир — на его предплечьях до сих пор остались блестящие ожоги. Даже без обоняния он мог насладиться маслянистыми жирами и острыми солями каких-нибудь бараньих отбивных с кровью. Он размышлял, насколько сложно вызвать Uber в Хобомеке, и его взгляд скользнул к прогалине в лесу и дорожке для верховой езды за ней.
Он проверил на телефоне расстояние, приблизив карту для детального просмотра. Если ехать по дороге, до деревенского магазина было почти две мили. Но дорожка для верховой езды вела прямо туда, следуя линии, которую можно было бы провести линейкой. Это выглядело как прогулка меньше чем на милю.
Мысль о прогулке подняла ему настроение. Он отправился в путь под чистым голубым небом, солнце пригревало плечи, пока он не достиг леса и не спустился в тоннель прохладных теней под тисами. Прогулка под ними наполняла его почти суеверным восторгом. Их ветви изгибались над ним, словка почерневшие ребра какого-то чудовищного создания, древние кости выбросившейся на берег мегалодона. Он просвистел одну ноту и остановился. Было похоже на свист в монастыре.
За деревьями, по обе стороны от него, были заросшие луга, сельхозугодья, которые не обрабатывались в этом столетии. Живописные каменные стены, достаточно старые, чтобы существовать до электрического света, петляли вдоль краев полей. Пчелы издавали атональное жужжание среди полевых цветов, звук, который естественным образом погружал его в сонный, мечтательный транс. У него появилась идея, что он мог бы пройти по этой тропе прямо из Хобомека в Камелот тринадцатого века. Встретить красивую девушку в одном из тех шелковых колпаков-дурацких (почему принцессы тогда все носили дурацкие колпаки?) и научиться играть на лютне.
Он вышел из леса минут через десять, и деревенский магазин Хобомека был там, прямо через Лоуэлл-Таун-роуд, выкрашенный в пожарно-красный цвет, обычный для фермерских домов Новой Англии. Внутри он был похож на сарай, с полом из широких досок и восемью проходами, заставленными «Старым Мэнским Хламом»: расписными деревянными гагарами, бейсболками-новинками с держателями для пивных банок по бокам. Но место было даже больше, чем казалось на первый взгляд, с целой второй комнатой позади, содержащей гастрономический продуктовый магазин, который не выглядел бы чужеродно в Парк-Слоуп. У них было сырое молоко с местных ферм, мешки с сортовыми яблоками и, да, брикеты местного масла ( «Священные Рощи», Сливочное молоко, произведено в Хобомеке, Мэн, с морской солью и радостными сердцами ).
Деревенским магазином заправлял общительный переселенец из Англии по имени Брайан Гудкайнд, который управлял им вместе со своей американской женой и множеством дочерей и внучек. Он болтал с покупателями, пока женщины пополняли полки, пробивали покупки и делали все остальное, что было нужно. Гудкайнд был высоким и худым, как Линкольн. Его бледно-голубые глаза сверкали знающей шалостью над дедушкиной белой бородой. Похоже, он никогда не слышал ни одной бредовой теории, которая бы ему не нравилась; он говорил громко, без смущения, о пользе для здоровья клизм с холодным кофе и верил, что линии Наски — древние взлетно-посадочные полосы для НЛО. Уилли он понравился с первого раза.
  
— А где супруга? — спросил Гудкайнд.
— Уехала на машине в Уискассет за розничной терапией. Я пешком пришел.