Шепот питона

Она пытается поудобнее усесться на полу, но ее руки привязаны к стойке кровати, и у нее ничего не получается. Веревка впивается в кожу и крепко держит. Она всхлипывает.
— Я все выдержу, — говорит она. — Я приму любое наказание. Любое. Только позволь мне отыскать Ибен.
Я ставлю табурет поверх ее ног и сажусь. Я настолько переполнен яростью, что диктофон дрожит в моей руке. Включаю его и наклоняюсь к ней, чтобы не упустить ни звука. В другой руке подрагивает нож.
  
— Назови мне свое полное имя.
— Мариам Стейнерсен Линд.
— А твое имя при рождении?
— Сара Шейе.
— Почему ты уехала из родного города и взяла новое имя, почему изменила личность?
Она улыбается. На мгновение в ней мелькает кто-то намного опаснее безутешной матери.
— С чего начать?
Я передвигаю диктофон так, чтобы звук был очетливее.
— Начни с того, что сама считаешь началом всей истории.
Она ерзает. Глядит в потолок и на миг задумывается. Лицо у нее такое, будто она сочиняет стихотворение.
— В первый раз его тело было странным, — говорит она. — Как живой гранит или мягкая наждачка.
Я понимаю, что история будет долгой. Скорее всего, она всю жизнь мечтала рассказать кому-нибудь об этом, и теперь у нее есть такая возможность. Она вздыхает — подбирает слова.
— Он был одновременно твердым и мягким. Шершавым и гладким. Тяжелым и легким…
  
Лив
 
Олесунн
Суббота, 16 апреля 2005 года
Дэвид поступил по-джентльменски и разгреб для меня диван. Белье пожелтело, но было годным. Пил в основном Дэвид, а я — совсем чуть-чуть, чтобы составить ему компанию, но недостаточно для того, чтобы опьянеть. Теперь он уселся в кресло, закурил сигарету, закинул ноги в спортивных штанах на подлокотник и стал наблюдать за мной.
— Почему ты пришла именно сюда? — Он игриво улыбнулся и выдохнул в потолок облачко дыма. Я тоже взяла сигарету, закурила. — Ведь есть же другие места для ночлега.
— Нет никого лучше подлецов, которым можно доверять.
Дэвид ухмыльнулся. Показал рукой с сигаретой на одеяло, на котором я сидела.
— Тебе нужна футболка? Или ты спишь голой?
— Футболка сгодится.
Дэвид встал, зажав сигарету губами. Принес и бросил мне на колени черную футболку.
— Я буду там, — сказал он и показал на темную спальню. — Если что.
Затушил сигарету в пепельнице, допил пиво и ушел.
Я легла на спину поверх одеяла. Смотрела на потолок, где четкие правильные линии делили белую поверхность на длинные прямоугольники. Высоко. Выше, чем в квартире, откуда я пришла. Внезапно я вспомнила, как однажды лежала под кайфом на кровати Ингвара и смотрела, как поднимается и опускается, словно дыша, потолок. Это пугало, но одновременно и успокаивало, потому что исходило изнутри, но было видно снаружи. Ведь то, что я вижу, — это мое дыхание; оно поднимается и опускается, как мое нутро, оно глубже, чем я себе представляла, мое нутро, — и часто оно мне не подчиняется. Некоторое время Неро помогал мне. Он словно проглотил часть моего бремени, взял на себя самое сложное. И все же из-за него бремя мое потяжелело, причем не только сегодня. Понять такое очень трудно.
Неро я заперла в ванной, но все равно слышала его. Он уже давно отыскал себе путь в меня, в мою голову, в мое тело. Чешуйчатое тело змеи ползло по моим сосудам, проникало сквозь стенки клеток, напоминая мне о том, что я наделала. Пришло время избавиться от него. Дальше я справлюсь сама. Единственный способ освободиться — это стать другой. Вот только как это сделать, я по-прежнему не знала.
  
Руе
 
Кристиансунн
Четверг, 24 августа 2017 года
Я встаю, чтобы сменить кассету в диктофоне. Стемнело, на улицах совсем пусто. Крик заставил бы кого-то остановиться, возможно, даже подойти к окну, но сразу же успокоиться, решив, что ему просто показалось. Я жонглировал этой мыслью, слушая ее, следил за ее лицом, пока она рассказывала, что делала с невинными зверюшками. Она винит во всем змею. Говорит, что питон просил ее, вселившись ей в голову, разговаривая с ней, — но я все вижу. Ей это нравилось. И в то, что страдания маленького ребенка — всего лишь несчастный случай, поверить трудно. Что-то уверяет меня: это неправда. И я не должен поддаваться ее деланому выплеску чувств, ее крокодиловым слезам, дохлым проблескам эмпатии.
— У меня пересохло горло, — говорит она. — Можно мне попить?
Вопрос повис в воздухе. Я не хочу отвечать. Как будто у меня у самого не пересохло горло, как будто мне самому не нужно передохнуть. Но не получается. На записи должно быть все — лишь тогда я остановлюсь.
— Хорошо, — я снова включаю диктофон и сажусь на табурет. — Мы дошли до того дня, когда ты осталась присматривать за Авророй. Как начался этот день?
— Можно мне стакан воды?
Я улыбаюсь ей. Тут же спохватываюсь и становлюсь серьезным.
— Вот расскажешь все до конца — и пей сколько влезет. Итак, суббота, шестнадцатое апреля две тысячи пятого года.
Она всхлипывает. Похоже, того и гляди расплачется.
— Что случилось в тот день, Лив? Куда ушла Анита?
Она пожимает плечами.
— Она нашла работу. Это должно было занять пару часов.
— Анита участвовала вместе с Эгилем в нападении, — говорю я, и она кивает.
— Я присматривала за Авророй в моей комнате. Я никогда раньше не сидела с младенцами, поэтому очень нервничала. Она проснулась и начала плакать, от этого я занервничала еще больше. И тут позвонил Ингвар. Мы договорились, что если он позвонит мне или Эгилю и будет молчать, мы должны считать, что у него приступ, и мчаться на помощь. Я рванула туда. Оказалось, что это просто хитрость — он просто пытался со мной помириться.
— И что случилось?
— Я оставила ее одну, без присмотра, совсем ненадолго. Я даже не знала, что Неро в гостиной. А когда вернулась… Это было ужасно!
Слезы катятся у нее по щекам, капают с подбородка. Похоже, случившееся и впрямь причиняет ей боль. Не то чтобы я впервые вижу слезы преступников, но обычно они выдают себя — когда начинают рыдать, понимашь, притворяются они или нет.
— И тут пришла Анита?
Всхлипывая, она кивает.
— Я не хотела, чтобы Анита ее видела, — качает головой. — Я стала закапывать Аврору в саду, но тут пришла Анита.
Я сглатываю.
— А Анита, как погибла она?
Мариам снова качает головой.
— Не знаю. Она забрала Аврору и уехала. Больше я ее не видела.
Эта история гораздо более правдоподобна, чем та, которую я себе придумал. Ни за что не подумал бы, что из сказанных этой женщиной слов сложатся фрагменты пазла. Анита находилась дома и до пожара была жива, а Аврору задушили, но не съели. В этом имелся смысл, как бы абсурдно это ни звучало. Единственное, в чем я все еще сомневался, — это то, что она говорила про Аниту. Действительно ли это была их последняя встреча? Я не знаю. Мариам — прирожденная лгунья.
— Как думаешь, кто убил Аниту? — слышу я свой голос.
— Бирк, — говорит она твердо. — Только он. Ты знаешь, что он ее бил? На ее теле были большие черные синяки. Поэтому она хотела от него уйти.
Меня трясет. Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы это остановить.
— Предположим, я верю, что ты ничего не сделала Ибен, — говорю я. — Тогда кто?
Она качает головой.
— Понятия не имею.
Я бросаю взгляд на фотографии на стене. Если это не она, то мы вернулись к самому началу. Доверять ей нельзя, но у меня есть по крайней мере одно признательное показание. Нужно связаться с коллегами. Они сделают все, чтобы помочь мне найти Ибен. Я наклоняюсь, чтобы выключить диктофон, она что-то шепчет.
  
— Что ты сказала?
— Мне очень жаль…
Что-то происходит. В мой бок впивается боль, разливается по всей груди. Я падаю на пол. Мариам освободила одну руку и вонзила в меня нож, я чувствую его пальцами. Кровь заливает пол, выплескивается из меня. Кровь повсюду, на рубашке, на руках, моя кровь… Воздух постепенно сгущается, становится тягучим. Я судорожно пытаюсь вдохнуть, раскрываю рот. А потом умираю. Наконец-то.