Шепот питона

— Он?
Та повертела в руках телефон.
— Да, да, это он. Я хорошо его запомнила, очень серьезный мужчина.
Из глаз у меня вдруг потекли слезы — не знаю, в каком уголке моего холодного сердца они родились. Улыбка Кэрол побледнела, и та, бросившись ко мне, по-матерински обняла меня.
— Не плачь, дорогая! Heads up! [17] Они его взяли. А теперь отыщут твою дочь.
    
Ронья
 
Олесунн
Среда, 23 августа 2017 года
На экране я видела Руе, склонившего голову в камере предварительного заключения. Он сидел на матрасе, скомкав одеяло в руках. Над его головой смеялся нарисованный на стене вечно счастливый клоун с золотыми волосами, торчащими во все стороны. Не похоже, что яркие картинки в этой так называемой «камере радости» подбадривают его, но он не протестует. На самом деле, он не сказал ни слова с момента задержания. Август, Шахид и Бирта завалили его вопросами, но Руе просто сидел, бледный и обессилевший. Сейчас он положил голову на руки. Даже Шахид теперь уверен в том, что он преступник, — ведь они обыскали его квартиру, в которой вся стена спальни от пола до потолка уклеена фотографиями Мариам Линд. А еще — бумагами по делам, над которыми он больше не работал, отпечатками пальцев и другими материалами расследования. Мрак вокруг него сгустился, это правда. Чем дольше он молчит, тем крепче подозрения. Почему он ничего не говорит? Почему не защищается? Нам нужно выяснить, что значат все эти фотографии и бумаги. Если Руе не заговорит, на это у нас уйдут месяцы.
— Черт, как же трудно его разговорить, — выдохнул Август.
Я вздрогнула. Не заметила, что он стоит рядом. На щеках у него пробивались светлые щетинки.
— Это твоя заслуга, — сказал он.
— Что моя заслуга? — Я вздохнула, чувствуя свое бессилие.
— Дело, можно сказать, раскрыто. Благодаря тебе.
— Ты действительно думаешь, что оно раскрыто?
— Теперь нужно только, чтобы он заговорил.
— Предвзятость подтверждения, — вспомнила я. — Типичный пример предвзятости подтверждения: теперь мы ищем лишь то, что подтверждает нашу гипотезу. Ты сам сказал это Бирте в машине: «Не делай поспешных выводов!» А на самом деле мы совершенно не знаем, что случилось.
Я отыскала ключ от камеры, где сидел Руе и, оставив Августа в кабинете, спустилась вниз.
Увидев меня на пороге, Руе явно удивился. Я не стала закрывать дверь и села на скамью рядом с ним. Он улыбнулся мне. Наверное, я напоминаю ему дочь, его погибшую дочь. Должно быть, ему очень тяжело.
— Я не верю, что вы что-то сделали с Ибен, — сказала я. — А они верят, — показала на видеокамеру. — Вам тяжело о ней говорить? Об Аните?
Руе уставился в пол.
— Я думаю, вам придется рассказать. Нужно объяснить нам, что все это значит, иначе никто никогда так и не выяснит, что же с ней произошло.
Руе по-прежнему смотрел в пол безжизненным взглядом — таким же, как и он сам. Затем повернулся ко мне и кивнул.
  
Руе
 
Кристиансунн
Понедельник, 5 июня 2017 года
Я проклял чертов будильник, который снова разбудил меня в этой мерзкой квартире в самом обычном городе, чертовски похожем на Олесунн, только меньше. Я стиснул зубы и, сев на кровати, выпрямил спину и попытался понять, всё ли на месте. На полу лежали разбросанные копии документов по делу Дэвида. Переезд ничего не изменил. Я был все так же привязан к этому несчастному городу, откуда сбежал. Надо было уезжать подальше, раз уж решился. Или оставить позади всех тех, кого хотел забыть. Аниту. Аврору. Дэвида. Эгиля. Кусочки моей жизни, которые больше не стыковались, потому что всегда находилось что-то, причиняющее мне боль.
Я наклонился, собрал бумаги и положил их в пластиковую коробку на тумбочке. Никто не знал, что я снял копии и забрал документы с собой. Если я раскрою это дело, то разберусь и во всем остальном, я в этом не сомневался. Пошел на кухню, включил кофеварку, взял хлеб, масло и сыр, положил их на тарелку с отбитым краем. Подошел к входной двери и поднял с коврика ежедневный выпуск газеты «Время зовет». Я заказывал эту газету с первого дня. Решил, что буду жить эту жизнь на полную катушку, что этот город станет моим. Невероятно, как я был наивен…
Я налил себе кофе и открыл газету. Июнь. Опубликованы новые письма по поводу жалоб на закрытие больницы. Это дело казалось бесконечным, кристиансуннцы ни о чем другом вообще не говорили. Я их понимал — меня тоже раздражали бесконечные слияния больниц и полицейских участков по всей стране. Но мне уже надоело об этом читать. Я сделал себе бутерброд, листая газету дальше и читая заголовки. Наконец мой взгляд зацепился за заголовок «Фирма «Наше здоровье» выиграла тендер». И снимок. Небольшая группа людей, в основном женщины, стоят вокруг торта, покрытого мастикой. «ВериХелс» — это фирма, занимающаяся домашним персоналом. Они выиграли большой муниципальный тендер. Но меня заинтересовал не текст. Фотография. А точнее, улыбающаяся женщина в правом углу. Коротко стриженные светлые волосы с длинными прядками, лопаточка для торта в руке. Волосы стали короче и светлее, сама она повзрослела и похудела, но сходство было очевидным.
Я нашел в телефоне фотографию рисунка из оставшегося блокнота Аниты. Удивительно. Неужели это та самая женщина? В статье говорилось, что ее зовут Мариам Линд, она владелица этой компании. Я набрал имя в поисковике и выяснил, что она замужем за членом городской администрации Туром Линдом. Аккаунта на «Фейсбуке» у нее не было, но ее муж выложил фотографию с ней и улыбающейся маленькой девочкой — Ибен. Она не смотрела в камеру, ее взгляд устремился куда-то направо и вдаль. Когда я увидел ее, по моей спине пробежали мурашки. Что-то в ее лице показалось мне очень знакомым, но я не мог точно понять, что именно. Поискал ее имя в интернете, но нашел только объявление от середины января по случаю одиннадцатилетия дочери.
Я отыскал в списке контактов номер Эгиля. Он долго не отвечал, и когда телефон переключился на автоответчик, по моей коже снова пробежали мурашки, будто я вернулся в тот день. Быстро сбросил звонок, но решил набрать снова.
— Алло?
На другом конце ответил мужской голос, но это был не Эгиль.
— Можно поговорить с Эгилем?
Несколько секунд тишины.
— Эгиль в тюрьме, — ответил мужчина.
  
Мариам
 
Олесунн
Четверг, 24 августа 2017 года
Я просыпаюсь из-за того, что не могу дышать. Судорожно вдыхаю. Комната слабо освещается пробивающимися из-за занавесок лучами солнца. Мне не хватает воздуха. Я пытаюсь двигаться, но мои руки крепко сжаты. Меня сжимает мускулистое тело в коричневых, черных и желтых пятнах. Я ловлю ртом воздух, вытягиваю голову, изо всех сил пытаюсь вырваться из плотных объятий змеи. Поворачиваю голову и натыкаюсь на зияющий рот Неро. Он уже такой большой, что легко может проглотить мою голову целиком. Перед глазами прыгают черные точки. Я трясу головой. Трясу, трясу, слезы разлетаются во все стороны…
И тут он меня отпускает. Воздух, врывающийся в мои легкие, кажется наждачной бумагой. Я сворачиваюсь в клубок и кашляю. В груди все горит. Неро сворачивается возле меня. Из сомкнутого рта выглядывает язычок. Затем питон поворачивает голову и медленно сползает с кровати. Как в замедленной съемке, он демонстрирует мне всю свою красоту, каждое пятнышко, — а затем хвост исчезает за краем кровати. Сердце сильно бьется в груди. Он впервые напал на меня.
  
Меня все еще потряхивает, когда я вхожу на кухню и вижу Ингвара с самокруткой. Запах табака давно перестал что-то для меня значить. И все же сидеть вот так за кухонным столом у открытого окна и курить — это приятно…
— Последние новости, — сообщает Ингвар. — Полицейского отпустили.
— Дашь закурить? — прошу я.
Он протягивает мне пачку. Взяв ее обеими руками, я вытаскиваю хрупкую бумагу и начинаю сворачивать самокрутку. А я уже и забыла, как это делается… Табак ведет себя не так, как мне нужно, ложится неровно — много в центре, мало по краям. Они отпустили полицейского, но я еще с ним не закончила. Нужно выяснить, зачем он меня искал. Зачем пытался поговорить с Кэрол. Может быть, и к моей матери он приходил… А к кому еще? Я зажимаю губами плохо свернутую самокрутку и прикуриваю. От тлеющей бумаги и табака в легких свербит. Я кашляю, а Ингвар смеется.