Шепот питона
Лежать, тонуть в собственных мыслях — это невозможно. Я не в силах больше терпеть эту мешанину воспоминаний о том, каково это — стать матерью, увидеть первую улыбку, первый шаг, первый зуб. Лучше уж дорога, ее препятствия, повороты, дождь, падающий с разных сторон, стопка счетов, подпрыгивающая на приборной доске. Жаль, что нельзя ехать еще быстрее, что тут нет более крутых поворотов; жаль, что моя машина не способна прорваться сквозь время. С этой стороны моя дочь исчезла. Зато с другой, возможно, все иначе…
Когда твоя дочь пропала, ты не уезжаешь из города. Ты не пишешь мужу записку, в которой просишь ни о чем не рассказывать полицейским, просишь подождать и не сомневаться, — хотя на самом деле просто бросаешь все и валишь куда подальше. Именно так я и поступила. Телефон со всеми фотографиями дочери, с записью танцевального выступления я оставила на разделочном столе, рядом с запиской. Туру это не понравится. Возможно, он сразу же сообщит в полицию. Если они будут меня искать, то найдут. Что ж, пускай ищут. Движение — это единственное, чего мне не хватает; мчаться по серпантину, ощущать мощь автомобиля, сознавать, что каждую секунду я могу переборщить с газом, не вписаться в поворот, снова допустить ошибку…
Этого я и хочу. Хочу ошибаться до тех пор, пока ошибки не иссякнут. Пока не утрачу способность развязывать узлы, пока от каждой попытки развязать их они не начнут затягиваться еще туже. А до тех пор я буду разрубать их. Разрывать на куски. Поворот, еще один, новый мост, туннель, смахивающий на долгий поворот, который ведет прямо в ад. Овцы на пастбище — словно ватные облака, но вот и они исчезли. Я — движение. Маленькие гавани, лодочные сараи, ветхий дом на холме. Черный внутри, прямо как я.
Мне чуть полегчало, однако в голове по-прежнему туман. Я притормозила и последние несколько километров до паромного причала в Молде проехала уже медленнее. Остановилась среди других машин, дожидающихся парома. За стеклом машины передо мной лежал светло-желтый плюшевый мишка, а рядом сидел ребенок в детском кресле. За рулем — женщина. Согнув руку, она положила ее на опущенное стекло. Ветер трепал ее каштановые волосы. На пассажирском сиденье тоже кто-то был — скорее всего, отец семейства. Когда Ибен была маленькой, я ужасно злилась на нее. Семейного счастья, которое, как мне казалось, было у других, я не чувствовала. Я полагала, будто Ибен сломала мне жизнь. Хотя на самом деле я и сама прекрасно с этим справилась.
Нет, вряд ли Тур уже сообщил в полицию. Я ведь попросила его довериться мне — значит, так он и поступит. Будет ждать моего звонка. Возможно, даст мне время. Он добрый, всегда старается подстроиться под меня. Может, я хочу ошибаться? Хочу, чтобы в этот раз он не поверил мне, позвонил в полицию, и они остановили бы меня? За этим вопросом кроются и другие, и единого ответа не существует.
Машины начали заезжать на паром. Медленно — по асфальту, потом по железному трапу, а оттуда — в черную глотку парома. Служащий показал мне на свободное место. Когда паром отчалил, я вдруг поняла, что не была на противоположном берегу фьорда почти двенадцать лет. Из машины выходить я не стала. В полуобморочном состоянии я расплатилась, забыв забрать чек. Сидела, уставившись в металлическую стену, а паром уносил меня все дальше. Еще час езды, горный перевал, а дальше — пологий спуск, и я на месте.
* * *Я свернула направо и притормозила, а когда выехала на улицу, в животе у меня стало горячо. За окном проплывали дома и дворы с качелями и сушилками для белья — очень похожие на те, что стоят возле моего собственного дома, хотя вид у них более сельский. Сады тут больше, да и до моря недалеко, поэтому вид живописнее. На подъеме стопка счетов сползла наконец на пол. И мне сделалось легче.
Я остановилась. Этот дом — единственный с некошеной травой. У стоящей возле него машины нет ни шин, ни лобового стекла. Во дворе валяется всякий хлам — лопата без ручки, грязная тряпка, в прошлом, вероятно, бывшая палаткой. Кожаную сумочку я оставила в машине вместе с другими свидетельствами моей красивой семейной жизни, которая уже затрещала по швам. Выйдя из машины, направилась к двери. Постучалась. Тот, кто стучится, пришел с иными целями, нежели тот, кто звонит в звонок. Так было двенадцать лет назад, и, скорее всего, так оно есть и сейчас.
Внутри залаяли собаки. Кэрол осадила их и зашаркала к двери — ее голос я услышала отчетливо. Она посмотрела в глазок, отперла три замка и высунула свою кудрявую голову. Волосы сильно отросли, а надо лбом слегка поседели. Она держала за ошейник большую веймарскую легавую — собака пыталась вырваться, и Кэрол прикрикнула на нее. Пес зарычал и оскалился. Увидев меня, Кэрол лучезарно улыбнулась.
— Мне надо его увидеть, — выпалила я.
Она рассмеялась — громко, скрипуче.
— Что ж ты даже не поздороваешься со старой подругой? Как была чокнутая — так и осталась… — «Р» Кэрол выговаривала по-американски.
Мы спустились по узенькой лестнице, мимо старых семейных фотографий. Собаки путались под ногами. Детские фотографии ее сына висят здесь уже много лет, и она не меняет их. Муж ее умер; сын, наверное, давным-давно вырос. Возле дальней двери Кэрол вытащила связку ключей, отперла дверь и, отогнав собак, пропустила меня вперед. Комната была заставлена клетками, из которых доносились пение, возня и шорох. Попугай в одной из клеток выкрикивал бранные слова.
— Ну-ну, Белла, уймись. — Кэрол подошла к клетке с попугаем. Услышав ее голос, попугай тотчас же умолк.
Она повернулась ко мне.
— Однажды я чуть его не продала. Мне давали хорошие деньги. Это было несколько лет назад. Но обойтись так с тобой я не могла. Я не сомневалась, что ты вернешься.
Кэрол подошла к двери между клетками. Вытащила из кармана мешковатых брюк еще одну связку ключей. Пальцы подрагивали, ключи звенели. Она отперла дверь и проговорила:
— Оставлю вас одних. Но потом мы с тобой пропустим по бокальчику вина.
Она кивнула на дверь и удалилась. Дрожащей рукой я взялась за дверную ручку. Перевела дыхание.
Он лежал на кровати. Тело его словно превратилось в дугу, начинающуюся у изголовья и заканчивающуюся в изножье. Верхняя часть туловища покоилась на тумбочке. Он заметил меня. И направился ко мне. Коричневая дуга пошла волнами; все его длинное тело, от головы до хвоста, извивалось. Он был похож на призму, выкрашенную в темно-коричневый, черный и желтый. Я присела на кровать рядом с ним. Подождала, пока он обовьет меня. Прильнет к моему теплу, обнимет меня, как в старые времена.
Лив
Олесунн
Суббота, 10 апреля 2004 года
Такси подъехало к дому, и я услышала громкую музыку — она доносилась из нашей квартиры. От такого шума даже наша тугоухая домовладелица проснется. В одном из окон первого этажа горел свет, а значит, она и впрямь проснулась. Впрочем, она уже давно оставила попытки нас усмирить.
— Подождите, — бросила я таксисту, — сбегаю за деньгами.
Не дожидаясь возражений, я выскочила из машины и бросилась в дом. В коридоре валялась чужая обувь, а возле туалета собралась целая очередь из гостей. Значит, попаду я туда еще не скоро. Если ключа там все равно нет, то и ждать тоже бессмысленно. В гостиной послышались крики и смех. Я сбросила сапоги и поспешила к себе в комнату. Толкнула дверь и почему-то испугалась, когда та открылась. Я вошла внутрь. Уходя, я положила Неро в террариум — в этом я не сомневалась. Сейчас террариум был пуст. Под одеялом Неро тоже не оказалось. И под кроватью. И под комодом. С карниза он не свешивался, в цветочном горшке не лежал, и на торшере я его тоже не обнаружила. В комнате его не было. Я посмотрела на замочную скважину, однако и ключа там не увидела. В ужасе я протиснулась мимо стоящих в коридоре в гостиную, туда, откуда раздавались смех и голоса. И радостный визг. Стараясь держать себя в руках, перешагнула через девушку, которой вздумалось поболтать по телефону, сидя прямо посреди коридора. Растолкала столпившихся на пороге гостиной. И остановилась. Народа в гостиную набилось видимо-невидимо. На диване расположилась компания девушек, разрумянившихся, с распущенными волосами и в коротких юбках. Это они визжали. Причем не переставая. Когда одна умолкала, вступала следующая.