Шепот питона
Память подсунула мне воспоминание об одном случае этой весной. Я только вернулась с работы и сидела в кресле, в гостиной. Ждала, когда придут Тур и Ибен. Впрочем, неправда. Не ждала. Я собиралась с силами. Готовилась к приходу моей семьи. По звуку открывшейся двери я поняла, что первой в дом вошла Ибен. Она двигалась со свойственной ей осторожностью, словно испуганный воробей. Шла в гостиную — наверняка телевизор хотела посмотреть, — но, увидев меня, остановилась на пороге.
Я заметила, что ее мучает чувство вины. В глаза мне она не смотрела. Меня захлестнула ярость, совершенно необъяснимая. Я почувствовала себя злой. Мое тело толкало меня на несправедливость.
— Как твоя контрольная по английскому, Ибен? — Я не сводила с нее глаз, ожидая ответ.
— Хорошо, — пробормотала она.
Я знала, что она лжет, и надавила сильнее.
— Ты же так долго готовилась, да? Помнишь, вчера ты сказала, что готовилась долго и поэтому можешь поиграть?
— Да. Я долго готовилась.
Все в ней кричало, что она лжет, и я начала издеваться над ней.
— Какая же ты умница! — воскликнула я. — Мне прямо не терпится послушать.
Но и этого мне было мало. Когда мы позже ужинали втроем, я сказала Туру:
— Ибен говорит, что сегодня замечательно написала контрольную по английскому.
Тур мой сарказм не раскусил, поэтому гордо улыбнулся и сказал:
— Молодец, Ибен! Вот видишь, не зря ты готовилась.
Я знала — это подогреет ее стыд. Что Тур так гордится ею. Но даже это меня не остановило. Позже тем же вечером, когда дочь ложилась спать, я зашла к ней и сказала:
— Я горжусь тобой, Ибен. Ты так хорошо учишься… А уж папа как гордится — того и гляди от гордости лопнет. — Я поцеловала ее в макушку и пожелала спокойной ночи.
От этих воспоминаний у меня сводит живот. Но тогда я этим не ограничилась. Утром, за завтраком, заговорила с ней по-английски. Спросила, будет ли она хлеб, масло и сыр. И продолжала выспрашивать, нарочно используя слова, которых она не знала. Ибен опустила голову и на все мои вопросы отвечала «yes».
Часто ли я обходилась с ней так? Ведь на самом деле не ей я хотела причинить боль. Я просто мучилась оттого, что у меня ребенок. Боялась того, какой она может вырасти. Я ненавидела тот мрак, из которого она появилась, хотя ее вины в этом нет. Возможно, она и впрямь сбежала.
Я открыла глаза. Выбросила из головы эти мысли и встала. Пол под ногами был ледяной — так мне и надо. Ноги тяжелые, все тело затекло. Дома, скорее всего, никого. Тур ушел на поиски. Искать Ибен. Чье окоченевшее тело, возможно, лежит где-то… Перед глазами то и дело всплывали картинки, видеть которые я не желала: ее посеревшая кожа, холодная и израненная, темные от крови волосы… Нет, нельзя об этом думать.
Шкаф был открыт, и я окинула взглядом всю мою прекрасную одежду, аккуратно развешанные в ряд вещи. Большинство из них синие, черные и серые. Покупая красивую одежду, я успокаиваюсь; ведь надев ее, могу показать миру, что я — женщина со своим стилем. Такая одежда и обувь побуждают меня расправить плечи, поднять голову. Когда я иду на переговоры, одежда придает мне уверенности. Одежда — это намного больше, чем просто вещи. Это контроль. По крайней мере, моя одежда. Я закрыла шкаф и посмотрела в зеркало на дверце. Босая, в поношенной пижаме, светлые волосы растрепаны, потому что я ворочалась всю ночь. Развернулась и вышла из комнаты.
Перед корявыми буковками на двери в комнату Ибен я приостановилась. «Прежди, чем вайти, стучись!» Она написала это много лет назад, но листок висел на прежнем месте — воспоминание и предупреждение. Криминалисты в белых костюмах, вооруженные маленькими кисточками и ватными палочками, уже много раз нарушили это правило. Я прижала ладонь к листку, толкнула дверь и заглянула в тесную комнату с желтыми стенами. Комод в цветочек. Плакаты с лошадьми на стенах. Розовое постельное белье.
Через несколько лет здесь все изменится. Станет как у всех подростков, а на стенах появятся фотографии парней. Мне всегда хотелось посмотреть, какой будет Ибен, когда вырастет.
Стол завален бумагой, принадлежностями для рисования и игрушками. Когда я прошу ее прибраться, она лишь убирает вещи с пола. Я взяла в руки несколько листков. И испугалась. Вдруг я наткнусь на рисунки с каким-нибудь взрослым сюжетом? Нет, такое полицейские забрали бы. А рисунки на столе безобидные. На них принцессы, лошади и собаки.
На стене висел еще один рисунок — его нарисовал художник в парке развлечений. Тот день мне хорошо запомнился. Мы с Ибен впервые катались на американских горках. Тур стрелял в тире и выиграл для дочки одного из самых больших плюшевых медведей. Наверное, это был один из самых счастливых дней в истории нашей семьи. А потом мы пошли в палатку, где нас всех нарисовали. Семья, восседающая на троне во дворце. Король, королева и маленькая принцесса на коленях у папы. Пышные костюмы с высокими плечами, узкие талии, красивые, чистые лица. Улыбка на улыбке и улыбкой погоняет. Счастливая семья.
Я забралась в ее постель, накрылась одеялом и вдохнула ее запах. На меня снова нахлынули воспоминания о крохе, новорожденной, двухмесячной, годовалой, у которой прорезался первый зуб, которая разъезжала по двору на трехколесном велосипедике, гладила соседскую кошку, бегала в надутых нарукавниках по пляжу, намазанная кремом от загара. Каталась на коньках, прыгала на батуте, впервые ела лимон, сидела на папиных плечах, когда тот пробирался сквозь толпу людей. Носилась в первый школьный день возле школы вместе с подружками, училась кататься на велосипеде, училась плавать. Доченька моя…
Я взяла телефон и принялась искать старые фотографии. Ибен едет на велосипеде с двумя дополнительными колесиками. Видео со школьного спектакля, где она танцует, смущенно глядя в пол. Я пересмотрела запись несколько раз. Нашла снимок, где ей два года и она вся перепачкалась кашей. Ибен тогда была очень веселой. То и дело кричала: «Эй! Эй! Эй!» И заливалась смехом. Полицейские забрали ее мобильник и планшет. Может быть, они найдут на «Фейсбуке» ее переписку с каким-нибудь незнакомым взрослым мужчиной…
Они сейчас ищут ее. От этой мысли у меня стынет кровь. Закрыв глаза, я пытаюсь представить себе черноту, непроницаемую черноту, пытаюсь исчезнуть в ней. Но голова все помнит. Кроха, копающая песок маленькими пухлыми ручонками. Шестилетняя девчушка с новым рюкзаком и в новых туфельках.
Я открыла глаза. И увидела все тот же пустой стул, на котором Ибен столько раз сидела, делая уроки. Она сидела, склонив голову, а светлая коса струилась по спине. Ее волосы были тонкие, почти невесомые. Я могу укрыться одеялом и пытаться забыть обо всем, но голова ищет Ибен. Голова знает, что где-то там, в мире, по-прежнему есть волосы моей дочери.
Поднявшись, я подошла к книжному шкафу, битком набитому книгами для маленьких девочек, и провела пальцами по обложкам в пастельных тонах. Отдельная полка отведена шкатулкам: ларчик с украшениями, старый портсигар, чашка с бусинками. Одну за другой я принялась открывать шкатулки. Посмотрела на золотые украшения, подаренные Ибен на крестины, на клипсы, которые она надевала на школьный карнавал. На самой большой шкатулке написано: «Мои секреты». Буквы сразу бросаются в глаза. В какой-то брошюре я, кажется, читала, что девочкам полагается иметь тайны, однако я, не в силах удержаться, открыла шкатулку. Сейчас не время для тайн.
В шкатулке лежали сотенная банкнота, пластмассовая игрушечная лошадка и золотая цепочка с какой-то висюлькой. Вытащив цепочку, я поднесла ее к свету. На цепочке висел ключ. Обычный ключ, какими открывают обычную комнату. Единственное, что отличает его от других ключей, это цвет: как и цепочка, он покрыт чем-то вроде позолоты.
Лив
Олесунн
Суббота, 10 апреля 2004 года
В «Крошке Лёвенволде» было уже тесно. Впрочем, там это не редкость. В маленькую клетушку на первом этаже едва помещается барная стойка, а для очереди места почти не остается. Я встала на цыпочки и принялась высматривать в толпе блондинку с колечком в носу. А потом протолкалась к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.