Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк (СИ)
Вечерний воздух в школьном дворе на медельинских холмах пах чистотой и прохладой, с приятными нотками свежескошенной травы и горчинкой прогоревших до углей костров, на которых ещё недавно детишки делали себе мясо.
«Образовательное учреждение закрытого типа „Promer brote“» («Первый росток») было жемчужиной в растущей сети школ Пабло Эскобара. Именно она стала в своё время первой — как нетрудно догадаться из названия — и, пожалуй, самой образцовой единицей его «благотворительного проекта». Белоснежные двух- и трехэтажные корпуса с большими окнами, чистота, блестящие самым современным покрытием баскетбольные и бьющие в глаза яркостью зелени футбольные площадки, красивое здание бассейна и отдельно стоящая церковь… Здесь всё, от ландшафтного дизайна и до новейших учебных пособий, кричало о порядке, дисциплине и достатке, казавшимся недостижимым даже для столичных школ. И, естественно, всё это было чем-то абсолютно нереальным для школ из маленьких городов или трущоб.
Из необычного — здесь имелся тир, площадка для стендовой стрельбы и тренажерный зал, сделавший бы честь залу любой спортивной команды: хоть мадридскому Реалу, хоть «Даллас Каубойс».
Пабло Эскобар стоял у огромного панорамного окна кабинета директора, наблюдая за идеально ровным строем подростков в одинаковой синей форме. Они молились — вечерняя молитва, которую они читали хором на латыни вслед за скромно одетым католическим пастором. Впрочем, священник этот был тем ещё циником — и от католика в нем имелось совсем немного. Пабло лично отбирал таких: идеально знающих предмет и скептически относящихся к самой вере. Хотя сам Эскобар, после своего перерождения веру в Господа обрёл. Ибо кто, как не он сам, являлся живым свидетельством Его Чуда?
Рядом с эль Патроном замер в почтительной позе директор. Мануэль Ортис, бывший армейский капитан, а ныне верный последователь Эскобара, не скрывал, что гордится своими подопечными.
— Смотрите, Патрон, — голос рано поседевшего мужчины звучал твердо, без всяких ноток подобострастия. Один из тех, кто за Пабло шёл по велению души, а не кошелька. Что, правда, совершенно не означало, что сеньор Ортис не получал более чем достойного вознаграждения за свои труды. Уж чего-чего, а долларов у Эскобара хватит на армию Ортисов…Девать некуда. — Это выпускники, один из наших первых наборов. Как помните, отбор у нас был тогда самым строгим. Из тысяч претендентов мы брали процентов десять, наверное. И ни одного с баллом ниже девяти. Хотя казалось бы…
Пабло кивнул, почти неотрывно глядя на молящихся подростков. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по этим молодым, воодушевленным лицам, и в его душе, этом причудливом гибриде наркобарона, сербского воина и бизнесмена и советского психиатра, шла своя, сложная и безостановочная работа. Он не просто видел детей. Он видел инструменты. Инвестиции. Живой щит. Его будущий меч.
«Принцип изоляции и контроля, — всплывали в памяти знания по сектам и деструктивным культам от его русской части. — Первый и главный шаг: полный отрыв от семьи, от прежней среды, привязанностей, моральных устоев. Создание нового „мы“. Идентичность, выстроенная вокруг фигуры харизматичного лидера. Чем беднее и несчастнее была прошлая жизнь адепта, тем легче он принимает новую веру».
Именно так всё здесь — и в других школах — и было устроено. Дети из беднейших семей. Из захолустных деревень, из трущоб Медельина, Кали, Боготы и других городов. Часто сироты, предоставленные сами себе, или же «сироты при живых родителях».
В заведениях Пабло их отрывали от корней, давали сытную еду, теплую постель, набор не самой дешевой одежды, строгий распорядок дня, некоторые развлечения и прекрасное по колумбийским меркам образование. Занимались их здоровьем, физическим развитием…и развитием духовным, давая новую, единую для всех веру. Веру в Пабло. Его портреты в дорогих рамах висели в каждом классе, его цитаты были выведены на плакатах в спортзале. Общение с ним становилось для каждого здесь чем-то очень и очень важным. Особенно если учитывать, что всё это дополнялось ритуалами, молитвами, медитациями…и просто-напросто тотальным промыванием мозгов, на которых обрушились накопленные за десятилетия знания психологии и психиатрии.
«Они будут любить меня сильнее родителей. Фигура „отца“, совмещенная с чем-то выше. Чем-то более важным. Любовь… и страх. Любовь обеспечит преданность, страх — беспрекословное подчинение. И это будет надежнее, чем любые деньги».
Пабло коротко просмотрел сводные документы, поданные Ортисом и удовлетворенно кивнул. Отличный набор, факт.
После чего направился во двор. Директор молча шел чуть позади, как и один из братьев-телохранителей: сегодня это был Хесус.
Увидев Эскобара толпа детей (навскидку — в районе тысячи), только-только завершивших молиться, замерла, а затем взорвалась восторженным воплями — словно фанаты рок-звезды на концерте. Пабло, весь в белом — белые льняные брюки, шелковая рубашка, замшевый бежевый пиджак, бежевые же кожаные мокасины — поднял руку и сделал ей движение «потише». И почти мгновенно в воздухе повисла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом деревьев и шумом ветра.
Директор Ортис сзади прикрыл глаза в удовлетворении. Не хотелось разочаровывать Патрона…
Пабло не торопясь прошелся вдоль выстроившихся в нестройные шеренги ребят, заглядывая детям в глаза. Каждому — ведь это было так важно. У кого-то он видел обожание, граничащее с экзальтацией, у кого-то было больше животного страха перед этим могущественным человеком, а у кого-то — пустота, готовая быть заполненной любыми догмами, которые вложат учителя. Первых было больше всего, вторых — меньше всего. Отличный результат.
Каждый здесь тянулся по стойке смирно — словно были на воинском смотре, а где Пабло служил генералом…
— Вольно! — громко произнес Эскобар с улыбкой.
Дети несколько расслабились, но и не подумали вставать «расхлябано». Дисциплина оставалась на высоте.
От такого количества горящих фанатизмом взглядов могло бы стать не по себе…Вот только не этому Пабло. Этот Пабло своё отбоялся ещё в сорок первом…
Он снова прошёлся вдоль строя туда-сюда, улыбаясь. А потом начал говорить.
Голос у него был низкий и властный, но он добавил туда оттенки теплоты, всем своим видом демонстрируя отеческую заботу. Ведь он был тут не просто так.
— Скоро вам выпускаться из этих ворот. Вы тут последний год. И я хочу, чтобы вы кое-что помнили. Вы — избранные, — произнес Пабло. — И вас избрал не я. И не директор Ортис. И не кто-то ещё. Вас избрал сам Создатель. Какую судьбы он вам предназначил? Я не знаю. Я не знаю, какой крест достанется каждому из вас. Но я — Пабло Эскобар Гавириа — сделаю всё от меня зависящее, чтобы каждый из вас вышел за эти стены имея максимальные шансы на лучшую жизнь. На жизнь, в которой вы поможете своей стране. И своим братьям и сёстрам.
Пабло сделал паузу, обводя рукой стоящих перед ним подростков…хотя нет, молодых уже людей. Кому-то здесь уже было восемнадцать…
— Я хочу, чтобы вы все помнили про своих — тех кто сейчас рядом с вами. И всегда были готовы протянуть руку помощи. И помнили, что когда-то руку помощи протянули вам.
И ещё одна пауза. И ещё одна улыбка.
— … Кто-то из вас пойдёт в полицию. Кто-то — станет чиновником. Кто-то — учителем. Кто-то врачом. Кто-то в армии будет защищать наше государство от внешних и внутренних врагов. Кто-то будет помогать мне, в моей компании, или же другим порядочным предпринимателям строить промышленность, дороги и дома…
Вы все — каждый из вас — будете строить новую Колумбию. Колумбию, где не будет голодных глаз в трущобах. Где каждый ребенок будет сыт, одет и будет учиться в такой же прекрасной школе! Где у каждого будет шанс на счастье. Где на улицах будет безопасно, чисто и красиво!
Он видел, как загораются их взгляды, как сжимаются кулаки. Он говорил им о простых и вечных вещах: о справедливости, о гордости, о хлебе на столе, о крыше над головой. Он говорил про «врагов страны»: плохих чиновников, злых судей, гринго и европейцев и многих других.