Всемирная выставка в Петербурге (СИ)

– А сам-то где так долго пропадал? – спросил Сапожников. – Я думал, что тебя арестовали.
– И на стройке так сказал? – спросил Коржов.
– Нет, на стройке ни-ни! Я ж не враг тебе! Сказал, что ты в запое. Они поняли.
– Не уволили?
– Не знаю, если честно.
– А мотальщицу ту можешь мне позвать? Чтобы вышла и тулуп с собой взяла? Скажи, я добрый, – попросил коллегу Миша. – А где пропадал, я потом расскажу. Долго очень.
Колька согласился, и вскоре на улице показалась бывшая соседка с материным сокровищем в руках. Узнав, что Ольга Саввишна жива, она несколько устыдилась и позволила Коржову вытащить из подкладки то, что он назвал семейной реликвией. Правда, увидев, что в тулупе было золото, мотальщица заметно огорчилась и сказала, что самой одежды уж не отдаст — заберёт в вознаграждение за честность. На вопрос, в чём же теперь Ольга Саввишна будет ходить зимой, она упорно повторяла, что другая на её месте не только оставила бы себе крестик, но и разговаривать с нигилистом бы погнушалась. Сговорились в итоге на том, что в обмен на тулуп и на все вещи матери, которыми, как выяснилось, мотальщица тоже уже успела завладеть, Коржов символически возьмёт с неё пять рублей — и не будет больше возвращаться к Скороходовой.
«Ладно, — подумал Миша разглядывая украшенный разноцветной эмалью крестик по пути к станции «метрополитена». — К зиме уж царём стану. Тогда матери куплю соболью шубу».
С обратной стороны крестика и в самом деле обнаружились царские знаки: герб Романовых — крылатый лев со щитом и мечом — и увенчанные шапками Мономаха инициалы «М» и «А». Обозначали они, разумеется, Александра II Освободителя и основателя династии Михаила Фёдоровича, избранного на царство, как всем известно, Земским собором и правившего в постоянном совете с ним же. Коржову подумалось, что в совпадении его имени с именем того, кто уж вывел страну из смуты почти триста лет назад есть некий знак. В тот раз народ взял царя из бояр, не решился посадить на трон, к примеру, Минина. А теперь сам Бог решил послать людям царя из самого чёрного люда — знакомого с нуждой, не боящегося тяжёлой работы, сочувствующего фабричному человеку, и при этом полностью законного. Династия Романовых не удалась: забыла о народе, онемечилась, потакала буржуям, избаловала дворян. Вот почему Господь отказал ей в своём дальнейшем благословении! Он позволил истребить эту семью для того, чтобы начать её заново. Начать с него, с нового Михаила Романова...
Миша уже был готов сравнить себя с Ноем, а Петропавловскую трагедию с великим потопом, когда краем глаза заметил какого-то типа в потасканном сюртуке: тот приблизился сбоку к Коржову и вдруг сделал резкий выпад, словно дёрнулся за крестиком. Миша успел сжать руку с реликвией в кулак. Через мгновение по ней хлопнула рука незнакомца:
— Сколько лет, сколько зим, Пётр Петрович! — послышался радостный голос.
— Вы, сударь, обознались, — сказал Миша.
Незнакомец сделал расстроенное лицо, забормотал извинения и вскоре остался далеко позади. Минуту спустя Коржов оглянулся и заметил, что тот всё ещё стоит на месте их встречи. Филёр или просто воришка? А может, показалось? Мог же в самом деле обознаться человек...
На всякий случай крестик Михаил надел на шею и решил не доставать его без надобности.
...Поезд «метрополитена» только что ушёл, так что нового пришлось ждать минут десять. Больше обокрасть Коржова, к счастью, не пытались. Дождавшись поезда, он благополучно доехал до «Клейнмихельской», думая дорогой попеременно то о Варе, то о маме, то об энэмах, то о многострадальном народе русском. Выходило, что перед каждым из этих лиц Миша был в долгу, и за отдачу которого долга ему браться первым, решить было сложно. Наконец, он увидел за окнами Симоновские казармы и, собравшись выходить, перебрался поближе к дверям вагона... возле которых нос к носу столкнулся всё с тем же субъектом в потасканном сюртуке! Тот, встретившись взглядом с Михаилом, округлил глаза, но не дёрнул ни единым мускулом лица.
  
— Вы, что, за мной следите? — напрямик спросил Коржов.
— Слежу? — Удивился филёр. — Да вы что, уважаемый?! Не имею чести даже быть знакомым! Обознались-с!
— Ничего я не обознался! Полчаса назад вы пытались украсть у меня золотой крестик, а потом сделали вид, будто приняли за какого-то Петра Петровича! — Миша решил вступить в бой.
— Понятия не имею, о чём вы.
— Да хватит притворяться!
Дверь открылась.
— Выходи давай! — Крикнули сзади. — Хорош препираться!
Людской поток вынес Коржова из вагона. Вскоре двери закрылась, и поезд с филёром уехал.
  
Глава 25, В которой Николай Львович слушает либеральные бредни, но не спешит закрывать их источники.
 
С Государем в Его кабинете сидел молодой офицер и ел мороженое и серебряной креманки. Когда Николай Львович вошёл, тот мельком взглянул на него голубыми глазами из-под пышных ресниц, похожих на новый Зиночкин веер из страуса, не выказал интереса и вернулся к своей пище. Наверно, это был тот самый преображенец, недавно зачисленный в свиту, о котором предупреждал министр государственного двора...
– Я вами недоволен, – сказал царь.
Николай Львович мгновенно встал по стойке смирно и приготовился к увольнению. «Зину выдать не успел!» – мелькнула мысль. За нею сразу: «Слава Богу, уж теперь-то не взорвут!».
Но увольнения, ни даже головомойки не последовало. Как всегда холодный и бесстрастный, Государь просто указал на кучу газет на своём столе и проговорил:
– Верстаете атлетов, а о главном позабыли! Полюбуйтесь-ка, что пишут! Вы совсем их распустили!
Сергей Александрович взял одну и газет и прочёл вслух:
– «В связи с приближающейся Всемирной выставкой с новой остротой встаёт вопрос об ограничении монархии. Достойна ли последняя держава Европы, придерживающаяся архаического самовластия, принимать экспозицию, являющую собой выражение прогресса и устремлённости в будущее?».
–Отвратительно, – сказал Николай Львович.
– А вот это? – Император взялся за другой листок. –«Нынче вся Россия, всё нутро её, народ русский глубинный вопиет единогласно: Конституции!!!».
– Либеральные бредни! – Озвучил министр государево мнение. – Мало того, что глупости пишут, так ещё и дурным языком.
– Вот ещё хуже. «В момент, когда внимание всей мировой общественности приковано к Российской империи, вековые наши проблемы имеют быть поставленными на вид с небывалою ранее остротой. Вскоре улицы Петербурга наводнятся путешественниками и атлетами из разных стран. Что же увидят эти люди? Сгибающегося под бременем выкупных платежей крестьянина? Рабочего, каждодневно идущего на фабрику с мыслью о том, что малейшая травма, болезнь или старость оставят его на улице? Женщину, лишённую и тех немногих прав, какие есть есть у её мужа, да которого она, впрочем, и изрядной вероятностью и выдана насильно, и с которым живёт от того, что ей некуда деться, без права развода...».
– Ещё и развод приплели! Вот бесстыжие морды!
– Они требуют права развода! Подумайте только! Я не потреплю, чтобы в земле, где я хозяин, посягали на исконные семейные ценности!
Офицер доел мороженое и принялся вылизывать вазочку.
– Всех закрою! Закрою сегодня же! – Заверил министр. – Дозвольте их названия записать...
– О, эти-то ещё не хуже всех! – сказал Сергей. – Настоящее зло это...
Он потянулся к газете, но оборвал себя:
– Оставьте нас, пожалуйста, Константэн!
Офицер встал и вышел. «Тут что-то похлеще обычных наших либеральных мечтаний!», – понял Николай Львович.
Проводив глазами свитского, Сергей взял из кипы ещё один лист и прочёл:
– «По рабочим районам столицы упорно циркулирует слух о якобы имевшем место девятнадцать лет назад чудесном спасении царевича Михаила Александровича. Не берёмся судить об истинности или ложности этих слухов: с нашей точки зрения, такое совершенно невозможно, однако же мало ли было вещей на свете, о коих судили так же, и всё ж таковые имели место? Отметим лишь вот что: образ давно почившего царственного младенца-мученика в умах наиболее тёмного и отсталого слоя общества необычайным образом превратился в некое подобие Спасителя. Поговаривают, что царевич был воспитан в семье пролетариев, а, следовательно, лучше других царственных особ осведомлён о нуждах фабричного мужика. Обитатели казарм на Обводном канале и Сампсониевских улицах доходят в своих мечтаниях до того, что провозглашают якобы чудесно спасшегося Михаила законным царём и со дня на день ждут его водворения в Зимнем дворце. Все эти нелепые мечтания, конечно же, необходимо пресечь, и отправка на рабочие окраины отряда преподавателей Закона Божьего была бы как нельзя кстати, особенно, если бы изысканием денег на жалование оным учителям озаботилась Городская Дума. И всё же не повод ли это обратить большее внимание на продолжительность рабочего дня на петербургских фабриках, и на санитарные условия в казармах?..»