По Кроуфорду
Я рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. Мою грудь раздирало от негодования.
– Ты правда думаешь, что можно всё запланировать вот так, как операцию – и всё будет хорошо?
– А ты думаешь, что можно просто отпустить её в свободное плавание и надеяться, что всё само как-то сложится?
– Нет. Но я знаю, что если держать её под колпаком, она сломается раньше, чем ты подберёшь ей «идеального мужа».
– Ты ничего не знаешь, Джеймс. Говори, что угодно, но я не дам тебе права распоряжаться её судьбой.
– А тебе кто дал право? – сорвался я. – Твой страх? Или твоя вина?
Лицо матери побледнело. Она отшатнулась от меня, как будто я ударил её по незажившему месту.
Потому что так и было.
Бетани была незапланированным ребёнком. Ей зачали случайно, когда маме было сорок. Врачи предупреждали: возраст, высокий риск врождённых патологий. Отец тогда был против – не потому, что не хотел ребёнка, а потому, что боялся за мать и за будущего малыша. Но она не послушала. Сказала, что всё будет в порядке. Что аборт – не вариант.
Но она не рассказала отцу – точнее, рассказала, но уже после того, как Бетани появилась на свет – что на третьем месяце она подхватила какую-то вирусную инфекцию. Не сказала, потому что думала, что «пронесёт». Но не пронесло.
В итоге Бетани родилась с рестриктивной кардиомиопатией.
Я узнал об этом в тот же день, когда сестра объелась шоколада. Отец так испугался за неё, что позволил себе выпить лишнего. Затем позвал меня в свой кабинет и рассказал обо всём – не знаю зачем, видимо, устал держать в себе. Он признался, что вся одержимость матери контролем и гиперопекой – это её попытка искупить вину. Чтобы я был к ней помягче. Но с тех пор я уже не мог смотреть на неё иначе.
Я знал, что сейчас перегнул палку, напомнив ей об этом. Но отступать не собирался.
– Я не враг тебе, мама. Но если ты хочешь, чтобы я молча стоял в стороне и смотрел, как ты её душишь своим страхом и контролем – тогда да, считай меня врагом.
И вдруг раздался тихий голос:
– Перестаньте. Пожалуйста.
Я вскинул голову: на лестнице стояла Бетани. В спортивных штанах и старой толстовке, с растрёпанными волосами и таким серьёзным взрослым взглядом, будто она не шестнадцатилетняя девочка, а женщина, у которой уже отобрали слишком много.
– Я всё слышала. И я устала быть причиной ваших войн. Я устала выбирать между вами. Вы оба заботитесь обо мне, и я ценю это. Но своей руганью вы делаете только хуже. Хватит.
А потом она посмотрела прямо на маму.
– И ещё. Мужа? Ты серьёзно? Ты правда думаешь, что можешь решать, кто будет со мной жить и спать? Мы что, в восемнадцатом веке живём?
– Бетани, детка, ты всё не так поняла…
– Моё будущее – это моё дело, мама. И я не позволю распоряжаться им за моей спиной. Даже не вздумай искать мне мужа или я нафиг сбегу из этого дома и вы меня никогда не найдёте!
Мама снова открыла рот, будто хотела что-то сказать, но Бетани уже взбежала по лестнице и скрылась в коридоре.
Я смотрел ей вслед и чувствовал болезненную горечь вперемешку с гордостью. Моя маленькая Бу повзрослела и уже умела говорить жёстче и чище, чем мы с мамой вместе взятые.
Я больше ничего не сказал. Мать тоже. Молчание повисло в воздухе, как удушливый дым после пожара.
А спустя несколько секунд хлопнула входная дверь.
– Я дома! – раздался голос отца, и в нём, как всегда, звучала уставшая доброжелательность.
Я обернулся, чувствуя облегчение от того, что кто-то наконец разбавил гнетущую атмосферу этого дома.
Отец вошёл в холл с привычной тёплой улыбкой на губах и лёгким озорством в светло-карих глазах. Высокий, худощавый, одет в серый льняной костюм. Седые волосы средней длины были небрежно закинуты назад, очки в чёрной оправе по обычаю съехали на кончик чуть вздёрнутого носа. Он всегда был немного рассеянным – не в операционной, конечно, а в бытовом, человеческом смысле: мог забыть, куда положил ключи, или невпопад отвечать, если был погружён в размышления. Но ум у него был острый и цепкий.
Я восхищался и гордился отцом и, если честно, всегда хотел быть хоть немного на него похожим, даже несмотря на то, что в детстве он редко бывал рядом. Он не был тем, кто строил с сыновьями шалаши или водил их на футбол, но всё равно оставался человеком, которого хотелось слушать и за кем хотелось тянуться.
– Привет, сынок. Рад тебя видеть.
– Привет, пап.
Он замер в холле с пакетом фруктов, внимательно разглядывая нас с мамой, и вскинул брови, будто почуяв напряжённую атмосферу.
– У нас тут что, очередной семейный кризис номер… сколько их там уже было?
Мама отвернулась, закатив глаза, и молча поднялась на второй этаж.
Отец вздохнул, хлопнул меня по плечу, будто говоря: «Не держи на нас, стариков, зла», и улыбнулся.
Я коротко улыбнулся в ответ.
– Всё в порядке. Я уже ухожу.
Попрощавшись с отцом, я ушёл.
На улице пахло скошенной травой и чьим-то сгоревшим ужином. Воздух был тёплым, тяжёлым и липким. Я сделал глубокий вдох, чтобы хоть немного прийти в себя. Всё внутри гудело – от усталости, раздражения, тяжести разговоров, от этого дома, который высасывает меня досуха каждый раз, как я переступаю его порог.
Я провёл рукой по лицу. Хотелось одного: чтобы этот день наконец закончился. Вычеркнуть его из памяти, смять, выкинуть, как неудачный черновик.
И в этот самый момент я вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы вернуться в то кафе на третьем этаже торгового центра. Просто сидеть за столиком, пить американо с корицей и смотреть, как Кейтлин Хардвик выбирает бельё с таким выражением, будто решает высшую математику.
Я чертыхнулся и сел в машину.
Опять Кейтлин.
Опять грёбаное бельё.
Только хуже сделал.
Но хотя бы отвлёкся.
Глава 5
Никки, как всегда, устроила всё с размахом. Выкупила три корта, заказала диджея и кейтеринг от ресторана с мишленовской звездой. По территории сновал безупречно одетый персонал в чёрных футболках-поло с золотыми эмблемами клуба и узких белых брюках. Одни разносили стаканы с охлаждёнными коктейлями, другие – серебряные подносы с закусками.
Корты располагались чуть в стороне, отделённые сеткой и живой изгородью от тусовочной зоны, где гости в белом потягивали крепкие напитки, пахли люксовыми духами и щедро мазались кремом с SPF 50. Всё вокруг выглядело так, словно сюда приземлился летний номер Vanity Fair 10.
– Я думала, это будет весело! – зашипела подскочившая ко мне Никки и нервно поправила свои солнцезащитные очки. – И что в итоге? Друзья и родственники Димы тусуются сами по себе. Мои – сами по себе. И никто, никто не играет в теннис!
Николь и семья Дмитрия звали его просто – Дима. А я с самого начала называла его так, как он сам представился – Дмитрий. Официально и серьёзно. Ему подходит. К тому же он был совсем не против.
– Ну почему же никто? Джеймс играет. И жених твой.
– И всё! Мы арендовали три корта, Кейт, три! Знаешь во сколько нам это обошлось?
Я пожала плечами и сделала глоток маргариты.
– Может, языковой барьер?
– Они все знают английский.
– Тогда, видимо, гости Дмитрия просто боятся твоих подружек, у которых подбородки задраны та-ак высоко, что они себе скоро шею свернут. Ты их видела вообще? Они напялили каблуки и даже дышать боятся на свой маникюр, а ты предлагаешь им взять в руки ракетку?
Никки фыркнула и села рядом со мной.
– Надо было ехать в клуб к Лорену, – обречённо вздохнула она. – Там бы никто не притворялся, что им весело. Я просто идиотка.
Николь весь вечер стойко пыталась сохранять образ счастливой невесты, но я заметила, как дрогнула её улыбка, когда кто-то из гостей в очередной раз переспросил имя жениха. Кажется, мысль объединить друзей и родных уже не казалась ей такой гениальной.
