Подъем (СИ)

— Не хочется ехать домой, — плотнее запахивая полы своего пальто, обращается ко мне Марина, вглядываясь вдаль своим слегка захмелевшим взором. — Вот ведь не думала, что Лизка такой станет… Столько цинизма и высокомерия, что впору залезть под душ, чтобы тщательно потереться мочалкой…
— Не говори, — облокотившись на кованую ограду, соглашаюсь с подругой детства.
— А я раньше на судьбу свою жаловалась. А ведь не все так плохо, раз я еще в силах осуждать чужую подлость… Не все у меня так безоблачно, как я вам сегодня рассказывала… Витя пьет. Каждый вечер, приходя домой с тренировок, прикладывается к стакану. А наутро как ни в чем не бывало вновь превращается в уважаемого спортсмена. Видели бы родители его часиков в десять вечера — без раздумий забрали бы своих детей с его секции. Он был подающим надежды хоккеистом, мечтающим выйти на большой лед, получить мировую славу… А вместо этого влюбился в молоденькую первокурсницу заочного отделения местного захудалого института… Голову потерял, не давал мне проходу. А я и рада. Только школу закончила, устроилась официанткой в приличный ресторан и сразу такого кавалера отхватила. Подтянутый, симпатичный, лучший игрок местного клуба. Родители в администрации сидят. Вот и не устояла… Через два месяца поняла, что беременна. Парфенов разве что в газету объявленье не дал, трубил на каждом шагу о том, как сына будет на лед ставить… А в результате получил молодую жену, он ведь старше меня на семь лет, болезненную дочку, простывающую чуть ли не каждую неделю и немилость родителей. С квартиры они нас погнали, мои тоже не захотели ютиться в хрущевке такой оравой. Тренировки отошли на второй план, уступив место подработкам…
— Марин, — касаясь ее плеча, надеюсь успокоить плачущую женщину, но она словно не слышит меня в своем стремлении поделиться терзающими ее переживаниями.
— Жизнь мы друг другу сломали… Я загубила его карьеру, а он… Да что я в этой жизни видела, Маш?
— Любовь. Замечательную дочь и…
— Любовь? Нет ее, этой любви! Страсть — еще куда ни шло! А любовь — это выдумки…
— Не говори так, — осекаюсь на полуслове, встретив ее пылающий взгляд.
— Мне на него смотреть тошно, а ты о любви тут… Мне порой кажется, что я каждой клеточкой впитала запах водки, которой он с таким упоением упивается!
— А лечить вы его не пробовали?
— Лечить? Скажешь тоже! Упрется рогом и твердит, как заведенный: «Все так расслабляются, я ж не алкоголик, чтобы кодироваться!». А я счастья хочу женского! Чтобы рядом было крепкое плечо, чтобы чувствовать свою значимость! Мне ведь всего тридцать! — смахивая слезы с лица, тяжело вздыхает Марина, вновь приступая к разглядыванию скрытой под толстой коркой льда водной глади. — Так что, так и живу. Ты уж прости, что разревелась, просто порой хочется выговориться, а то голова, кажется, просто взорвется от переполняющих мыслей!
— Брось, — отмахиваюсь от ее извинений и внезапно ощущаю острую необходимость ответить ей тем же. — Я тоже не была до конца откровенна, — чувствую ее прожигающий взгляд на своем лице. — Муж не приехал ни потому, что занят на работе… Он занят другой женщиной. Мы развелись два с половиной месяца назад.
— Да ты что? Изменил?
— Да. Спустя столько лет, он вдруг понял, что я не подхожу на роль любимой жены. Встретил молодую и перспективную, перевез свои вещи и подал на развод.
- Вот ведь гад.
— Очень емкая характеристика, — смеюсь над ее, не терпящим возражения, тоном. — Гад. Подлец. Сволочь. Называй как угодно.
— Я бы, пожалуй, убила. Сначала его, а потом эту…
— Ой, Марин… Этим уже ничего не исправишь. Просто сегодня, глядя на Лизу, я вдруг словила себя на том, что страстно желаю, чтобы его Рита любила его хотя бы чуть-чуть. Чтобы она не просто так увела у меня мужа, не ради квартиры или машины… Пусть лучше между ними действительно будут истинные чувства.
— Скажешь тоже. Пусть ее разобьет паралич, а твоего благоверного поразит молния.
Я вяло смеюсь, пытаясь отскоблить своим ногтем потрескавшуюся краску на изгороди, и больше не стремлюсь пускаться в откровения.
 
— Помнишь, в девятом классе, ты влюбилась в мальчишку из одиннадцатого? — прерывает мое молчание Парфенова.
— Помню. Игорь Никифоров, — не понимаю к чему она клонит, но все же вспоминаю симпатичного блондина, овладевшего моими мыслями на три долгих месяца, за которые я даже успела подорвать свою успеваемость.
— Так вот. Я с ним целовалась. На новогодней дискотеке…
— Да ладно?
— Да, — тяжело вздыхает девушка.
— И к чему ты это вспомнила?
— Не знаю. Давно хотела признаться… Мы ведь раньше дружили, а после твоего отъезда совсем потеряли связь. Не хочу, чтобы это стояло между нами, — улыбается мне Марина, обнимая одной рукой за плечи.
— Брось, тебе коктейль в голову ударил, — пихаю ее локтем и начинаю хохотать, как сумасшедшая. Странная парочка: две приличные женщины в ночной тиши пустынной улицы заходятся смехом из-за сущей глупости, как школьницы хватаясь за животы. В этот миг я уже твердо знаю, что обрела в лице товарища детства верного друга на долгие-долгие годы, и, прощаясь уже глубокой ночью, я не сомневаюсь, что еще не раз наберу ее номер, чтобы узнать, как складывается ее жизнь.
* * *
На дворе середина марта. Удивительно, как стремительно месяца сменяют друг друга, увеличивая пропасть между мной и, теперь уже бывшим, супругом. Когда я в последний раз касалась его волос? Когда покрывала горячими поцелуями его колючие от небольшой щетины щеки? Когда в последний раз я с трудом разрывала наш поцелуй, чтобы наткнуться на его распахнутые глаза и тонуть в обжигающем взгляде? Давно. Настолько давно, что порою мне кажется, что я все придумала. Придумала наш головокружительный роман, нашу страсть, совместные ночи, разговоры, объятья… Словно он плод моего воображения, настолько нереальный, что впору задуматься о посещении психиатра. Лишь сын, как две капли воды похожий на моего любимого мужчину, служит напоминанием, что все это с нами было…
Я начинаю привыкать к безлюдным улицам. Все-таки жизнь в больших городах с возрастом начинает тебя утомлять. Все куда-то спешат, бояться чего-то не успеть, а здесь, в глубинке, настолько спокойно, что маячащий на горизонте отъезд наводит на меня грусть. Мне было необходимо выдохнуть, отряхнуться и суметь поднять подбородок, и лучшего места для этого не сыскать на всем белом свете.
— Ну, что-то ты совсем расслабился, — устраиваясь под папиным боком на диване в гостиной, как можно крепче обнимаю его за талию. — Смотри какой необъятный.
— Мне простительно, я пенсионер. Это вам молодым за фигурой следить надо, а я заслужил свое право есть без ограничений, — смеется он. — Семка спит?
— Да, даже сказку недослушал. Тренировка его вконец измотала, — переключая каналы в поисках интересного фильма, сообщаю отцу. — Зря вы в детстве не отдали меня в какую-нибудь секцию. Кто знает, может, я стала бы известной танцовщицей.
— Еще не поздно начать. Времени у тебя вагон.
— Что верно, то верно. С такими алиментами, я могу не работать и скупать все, что душе угодно. Оказывается, разбитое сердце в наше время дорого обходиться неверным мужьям.
— Только не говори, что решила превратиться в затворницу. Ни так мы тебя воспитывали. Пора бы и дипломом воспользоваться.
— Я уже размышляла над этим. Отправлю Семена в школу и попытаюсь устроиться в какое-нибудь бюро.
— Андрей звонит?
— Редко. Мы почти не говорим, я сразу передаю трубку Семе. Только за то, что он не торопит нас с возвращением, можно смело сказать ему спасибо.
— Да, понимающий зятек нам достался…
— Но возвращаться все же придется… Три месяца — большой срок!
— Мы с Леной посовещались… Что если мы продадим эту квартиру и рванем за тобой? Купим себе однокомнатную и будем помогать тебе поднимать сына?
Я удивленно взираю на серьезное лицо этого большого поседевшего мужчины, в то время, как сердце в груди бешено отстукивает свой ритм.