Мама знает лучше (СИ)

— Сука, закрой свой рот! — рявкает, стреляет в нее убийственным взглядом, отчего девчонка становится белее стены за своей спиной.
Да, мама бывает жестокой, малышка. Вот так.
— На последней странице. Крупным шрифтом. Стоимость моего молчания, — перебиваю их гляделки, а когда бывшая свекровь резко смотрит на меня, отгибаюсь, кладу ноги на стол и жму плечами, — Перейдите по ссылке, Антонина Алексеевна. Я подожду.
Она быстро пролистывает до нужного места и снова застывает. Я хмыкаю.
— Да, сумма внушительная, но вы же помните, наверно, да? Я нагуляла ребенка. Дети в наше время — дорогое удовольствие.
От моих слов она вздрагивает, как от пощечины.
Я смотрю на нее взглядом «да, сука старая, у тебя есть внук, но ты никогда к нему и близко не подойдешь».
— Он у меня милый мальчик, кстати. Несмотря на сомнительные гены. Хотя…если честно, я такой потаскухой была, что и не знаю, от кого родила этого ребенка. Но, может быть, вы дадите мне еще каких-нибудь колес? Чтобы вспомнила.
— О чем она говорит! — Алексей резко вскакивает и повышает голос до крика.
Дышит тяжело и часто. Волнуется. Сжимает и разжимает кулаки, смотрит на мать.
Она на меня.
Настя слилась с креслом. Непорядок…
— И я хочу еще кое-чего, дорогая Антонина Алексеевна. Еще одного признания.
Свекровь бледнеет.
— Да, мне нужно еще одно признание. Скажите ему! Немедленно. Все, что тогда произошло. Скажите! — тоже повышаю голос до крика, — Как он на самом деле оказался с Настюшенькой в том домике! Как все это произошло! Не скажете?! Всю информацию получит следственный комитет сегодня же! Попробуете сделать со мной что-то?! Напоминаю. Мой отец — генерал! А за забором меня ждет группа быстрого реагирования! Если со мной что-то случится, вам не прожить и до конца дня! Говори! — резко подаюсь на нее и ору, — Старая сука, говори! Как все было на самом деле! И кто в этом был замешан!
— Хорошо!
Очередная пауза, и новый взрыв напряжения окутывает конференц-зал. Антонина медленно переводит взгляд на Лешу, проглатывает ком в горле и шепчет.
— Аурелия тебе никогда не изменяла. Все видео, фотографии, показания — моих рук дело, сынок. Настя тоже помогала. Она тебя обрабатывала...
Леша дергается так, будто его ударили в грудь ногой.
Отступает от нее. Трясет головой. Взгляд размытый, потерянный. Полный неверия и боли.
— Сынок…
— Заткнись, — хрипит он, отступая еще, — Закрой свой рот…
— Она никогда не была достойна тебя! — в голосе Антонины появляются слезы, — Я же знаю лучше! А Настюша...она...
— ЗАКРОЙ РОТ!
— Леша! Послушай!
Она тянется к сыну, но он делает еще один шаг назад и трясет головой.
— Не прикасайся ко мне!
— Лешенька, мальчик мой…
Ну…думаю, я видела достаточно.
Больше не хочу.
Он не знал. Ни о чем. Он ни о чем не знал, и смотреть на то, как его мир рушится…мне внезапно больно.
Встаю и говорю тихо.
— Вот это финт собачонка выкинула, да? У вас один день на сбор откупа, потом бумаги уйдут в полицию. Думаю, говорить о том, что для меня это проще пареной репы, не нужно? Вы уже видели. Вашего любимого Давида забрали быстрее, чем он успел рот свой открыть. Удачи. И да, Антонина Алексеевна. Теперь я довольна. Вот теперь я удовлетворена.
Я ухожу с тяжелым сердцем.
С одной стороны, я рада. Правда, рада. Справедливость восстановлена, моя душа наконец-то не беснуется, а вся клевета скатилась с меня как с гуся вода. Но с другой стороны…мне действительно не по себе. Я ненавижу его, но делать больно таким образом…это жестоко. Слишком жестоко. Видимо, Антонина все-таки права была. В этой семье я бы не прижилась. Я же не монстр, как все они…
  
«Больше никому меня не прощай»
 
Падают звезды в пустые вагоны метро 
Этой ночью опять будет холодно
Лишь потому, что ты ушла
С первой затяжкой я все еще помню вкус губ твоих
Но вот, со второй, уже даже не помню
Твои глаза
Часы на запястье напомнят то время
Что ты потеряла, в надежде просто любить меня и верить мне
И запах духов твоих, в тысячу слов твоих
Делит все на двоих и вдруг навсегда исчезнет в открытом окне
Больше никому меня не прощай
Чтобы в одиночку шел за тобой
И чувства бьют по нам, но ты не вставай
Слова сильней ножа причиняют боль
Любовь теряет вкус
Словно крепкий чай
И выпить бы до дна, но я не могу
Ты больше никому меня не прощай
Ты больше не прощай меня никому
Женя Трофимов Комната культуры — Ты больше никому меня не прощай
Аури 
Это было ожидаемо, поэтому я не ложусь спать. Сижу у окна на кухне и медленно покручиваю кружку с яблочным соком, а когда у калитки останавливается шикарный внедорожник — встаю.
Приехал.
Я знала, что он приедет.
Иду к двери, а в спину мне доносится тихий голос Григория.
— Аури, надеюсь, ты понимаешь, что я не могу позволить тебе уехать с ним?
Резко замираю. Смотреть на отчима…кхм, короче, сложно теперь. Ввиду открывшихся подробностей.
Хмурюсь, замираю, а Григорий делает шаг в мою сторону.
— Аури, я понимаю…
— Нет. Не понимаешь.
Замолкает.
Я чувствую его тяжелый взгляд себе в спину, но не оборачиваюсь. И я не хочу думать о разговоре, который у нас состоялся намедни, поэтому трясу головой, прогоняя образы подальше, и киваю.
— Я никуда не поеду. Дурости мне на оставшуюся жизнь хватило, больше не надо. Я ему уже не доверяю, так что расслабься. Будем говорить на веранде.
Не дожидаясь ответа, выхожу и сразу сталкиваюсь взглядом с Алексеем.
Он останавливается у ступенек.
В темноте мне плохо видно его лицо, но того, что я вижу — уже достаточно. Он как будто постарел за эти пару часов лет на двести.
— Не знал, будешь ты тут или нет, — говорит тихо, хрипло и низко.
Я отвожу взгляд.
Мне, правда, больно за него. Разговор с Григорием — полное дерьмо, конечно, но из него я кое-что почерпнула. Да и из своего нового положения тоже. Я теперь мать.
У меня теперь в принципе многое в других красках играет.
— Но ты здесь.
— Должен был попытаться, — Леша тихо вздыхает и делает шаг, но резко тормозит.
Хмурится.
Тень от луны падает на его лицо, и я вижу, насколько сильно оно осунулось, поэтому долго держать контакт не могу — отворачиваюсь. Сжимаю себя руками, тру предплечья. Пусть думает, что мне холодно, а не больно. Не больно. Мне не больно.
— И чего ты хочешь?
— Я хочу…мы можем…блядь… — прикрывает глаза и опускает лицо вниз, а потом шепчет, — Не знаю, могу ли я чего-то вообще теперь хотеть.
— Ну, попробуй. Я же вышла.
Издает тихий смешок и кивает пару.
— Мы можем поговорить?
И послать бы его на хер…господи, как я хочу послать его на хер! Но…
— Да. Здесь.
Поворачиваюсь и отхожу к столу, присаживаюсь за него и отворачиваюсь к окну. Надо же. Люди моего отчима дом буквально вылизали. По всем строгим правилам своей армейской жизни. Даже окна светятся. Если по ним пальцем провести, заскрипят. Сто процентов.
Леша подходит и садится с другой стороны. Даже не так. Он грузно падает на плетеное кресло, съезжает вниз и смотрит в потолок.
Я бросаю на него короткий взгляд, но состояние его так сильно передается мне, что я не могу…не могу долго смотреть. Как на солнце, которое светит. Больно. Глаза режет, в горле встает ком.
Нет, я должна спросить…
— Как ты мог поверить?
Не знаю, насколько вопрос звучит жалким? Градус отвратительных эмоций тут зашкаливает, конечно. И на языке горький привкус разочарования и боли. Но мне правда нужно понять…