Платон едет в Китай
Китайский экспатриант Цян Чжа, пишущий для западного издания Inside Higher Ed, разделяет точку зрения Ху и сравнивает положение Си с положением рассказчика благородной лжи58. Но Цян Чжа также утверждает, что ложь присутствует не только в китайской политике, но и в китайской философии, где могут существовать различные виды благородной лжи. Самой большой, по его словам, является реапроприированный конфуцианский идеал «гармонии» (хэсе, 和谐; подробнее об этом идеале читайте в шестой главе). Ху сурово обличает китайскую правительственную пропаганду вокруг этой концепции, которая была принята самим Дэн Сяопином в качестве идеала, опоры правления КПК, и прославлялась Ху Цзиньтао. Ху Пин пишет:
Многие древние мыслители призывали к гармонии (в том числе и конфуцианство), а некоторые ученые считали, что это очень красивая концепция и хорошее средство против недугов современного общества. Они, похоже, не понимали, что, например, у Платона понятие гармонии является полной производной от понятия справедливости. Используя метафору Платона, можно сказать, что гармония общества подобна гармонии оркестра, суть которой в том, что все беспрекословно подчиняются одному дирижеру. Будь то Платон или Конфуций, гармония, которую они отстаивают, «неоспорима». Она требует, чтобы члены общества отказались от стремления быть независимыми и самостоятельными. При единственно верном правлении благожелательного и всеведущего верховного лидера каждый из вас и всякий элемент общества достигнут предопределенного совершенного состояния59.
Ценностью национальной гармонии при такой интерпретации является благородная ложь Китая60.
Кто в Китае ценит эти благосклонные к Каллиполису трактовки «Государства» Платона? Это сложный вопрос. С одной стороны, наше представление о том, что все китайские ученые должны быть продемократическими, обусловлено изучением отношения китайского правительства к интеллектуалам и деятелям искусства, таким как Ай Вэйвэй, лауреат Нобелевской премии Лю Сяобо или Ван Юцай, один из лидеров студенческих протестов в 1989 году. Но международные опросы китайских граждан показывают, что многие китайцы более негативно относятся к демократии американского типа, чем к современной китайской системе, поскольку демократия выглядит фундаментально нестабильной. Ее недостатки – то, что она не оставляет места меритократическим соображениям, ошибочно ставит во главу угла интересы индивида, а не государства, уязвима для тирании той или иной группы (скажем, сверхбогатых) и считает себя лучшей формой правления для всех на земле, – якобы перевешивают ее достоинства. Кен Моак недавно написал в Asia Times: «Учитывая как минимум 80-процентную поддержку [китайского правительства] населением, согласно опросам Pew и Gallup, а также способность Китая выполнять большинство своих обещаний (например, улучшать уровень жизни людей), подавляющее большинство населения страны, похоже, удовлетворено пекинской структурой власти»61. Можно скептически относиться к этим цифрам, которые, безусловно, подвержены влиянию китайских СМИ и государственного аппарата, и все же они свидетельствуют о необходимости скорректировать наши предположения о том, что недавно появившийся китайский средний класс или многострадальная интеллигенция тайно и солидарно жаждут демократии.
Мы получили больше вопросов, чем ответов. Является ли одобрение Платона в Китае актом лояльной поддержки или актом сопротивления в стране, ценности которой вроде бы напоминают о Каллиполисе? Действительно ли китайская критика западного дискомфорта по поводу благородной лжи – это подлинная точка зрения тех 80 %, о которых говорит Кен Моак? Являются ли американцы или китайцы экзотерическими читателями, впитывающими публичное послание «Государства», или эзотерическими читателями, которые ищут истину между строк? (Подробнее об этих терминах Штрауса речь пойдет в пятой главе.) Погрязли ли США в плохой благородной лжи, а китайцы – в хорошей? Как говорит молодой националист Тан Цзе, «поскольку мы находимся в такой системе, мы всегда спрашиваем себя, не промыты ли наши мозги ‹…›. Мы всегда стремимся получать альтернативную информацию по другим каналам. Но когда вы находитесь в так называемой свободной системе, вы никогда не задумываетесь о том, не промывают ли вам мозги»62. И в этом кроется финальный парадокс этой главы: только угнетенные понимают, что им промывают мозги, – «свободные никогда этого не замечают».
4. Рациональность и неудовлетворенность ею
Как и любое действие, социальное действие может быть ориентировано: 1) целерационально, т. е. посредством расчета на определенное поведение предметов внешнего мира и других людей, которые тем самым используются действующим индивидом в качестве «условий» или «средств» реализации собственных рационально поставленных и взвешенных целей; 2) ценностно-рационально благодаря сознательной вере в безусловную этическую, эстетическую, религиозную или как угодно еще толкуемую самоценность определенного поведения чисто как такового независимо от его результата [18].
Рациональность – важная тема в Китае, особенно в контексте принижения запада. Она утратила тот высокий нравственный статус, которым обладала в былые времена, когда реформаторы движения «Четвертое мая» ратовали за методы западной науки и связывали логическое мышление с древними греками. Теперь рациональность фигурирует в обвинениях западного общества, посвятившего себя науке и технологиям, в том, что оно потеряло свою душу. То и дело выходят статьи, в которых говорится о механистической и аморальный сущности запада, его пагубном и рационалистическом пути, идущем как минимум от Канта или даже от Платона. В рамках такого понимания центральная идея философской традиции представлена «рациональностью Просвещения», из-за которой развитие науки и техники отвязалось от общих этических проблем, а технический прогресс стал рассматриваться как благо ipso facto. Этот чрезмерный акцент на рациональности – причина той беды, в которой оказался Запад. Непредсказуемые инновации в области искусственного интеллекта, вмешательство в геном человека и другие революционные технологии разогнали перемены до бешеного темпа на фоне усугубляющегося глобального потепления, которое само по себе является примером выхода технологий из-под контроля.
Это отрезвляющий взгляд, но связь с Просвещением и западной античностью требует пристального анализа. Что такое «западная рациональность»? Существует ли, например, китайская рациональность, которую можно ей противопоставить? Или Китай находится на стороне иррационального? Разве Китай не стремится к технологическим достижениям? Неужели мы здесь более бездушны, чем китайцы у себя на родине? Более нелепой идеи трудно придумать. И все же эти обобщения весьма живучи. С точки зрения китайцев, западная рациональность ориентирована на экономику, эффективность и прибыль, в то время как восточная рациональность служит нравственности. Западная культура грубо инструменталистская и стремится извлечь выгоду из всего, а китайцы (как и Кант – образец просветленности) говорят, что никогда нельзя использовать другого человека в своих целях. Согласно этой интерпретации, китайская рациональность такова, поскольку ее этические традиции (конфуцианство, буддизм, даосизм) фокусировались не на концепции рациональности, а на социальных ценностях, таких как доброта к окружающим и уважение социальной иерархии; западная же рациональность, напротив, опирается на Платона, который был зациклен на математике и Формах, принципе непротиворечия и дедуктивном аргументе.
Китай не всегда отличался таким антиинструментализмом. Во время реформ 1898 года чиновник династии Цин Чжан Чжидун (張之洞) в своем «Наставлении к учению» (Цюань сюэ пянь, 劝学篇) предложил китайцам перенимать иностранные идеи лишь в той мере, в какой они полезны, не ставя под угрозу культуру и самобытность Китая. Это выразилось в его знаменитом лозунге «Китайские науки в качестве основы, а западные – для применения» (чжунсюэ вэй ти, сисюэ вэй юн, 中學為体，西學為用)1. Другими словами, используйте полезные идеи, но не перенимайте ценностей их создателей. А Цай Юаньпэй, ректор Национального пекинского университета, НПУ) в 1920-х годах, подчеркивал важность научной рациональности как ядра современного исследовательского университета, превратив НПУ «в центр исследований с такими девизами, как “не сохранение национальной сущности, а ее переоценка научными методами”, ‹…› абсолютной академической свободой и плюрализмом теорий и мнений на рациональной основе»2.