Платон едет в Китай
Как с некоторой язвительностью отмечает Чэнь Сяомэй, «такой образ “аннексированных” Афин как “культурной столицы” Европы наиболее типично представлен в сериале “Хэшан”, прославляющем подъем эллинизма, завоевания Александра Македонского, открытие Нового Света и триумф колониализма и империализма»124. Даже гордый символ Великой Китайской стены был переосмыслен – как стена, закрывшая Китай изнутри, а не защищавшая его от варваров. Посыл фильма сводился к тому, что ради выживания Китай должен учиться у «синих» цивилизаций, в частности выстраивая рыночную экономику125. Страна (согласно авторам сериала) не усвоила слова Адама Смита о Китае в «Исследовании о природе и причинах богатства народов», где он заявлял, что китайская культура «страдает от застоя в результате пренебрежения внешней торговлей». Словом, «все отрицательные аспекты китайской культуры в конечном итоге восходят к конфуцианской идеологии, чья монолитная социальная система сопротивляется плюрализму и переменам»126.
Очевидец Дэвид Мозер, в то время бывший студентом Пекинского университета, так описал реакцию на этот документальный фильм:
В течение недели, пока транслировался сериал, стало ясно, что он произвел в академических кругах эффект разорвавшейся атомной бомбы. Содержание сериала – радикальная и крайне болезненная критика глубинной структуры китайской культуры – стало темой разговоров многих аспирантов Пекинского университета, с которыми я общался. Они прежде не видели ничего подобного. «Наконец-то, – говорили они мне, – появилась телепередача, в которой рассказывается правда…» Его посмотрели более двухсот миллионов зрителей, и он взбудоражил население в целом. «Жэньминь жибао» [официальная газета Центрального комитета КПК] даже опубликовала выдержки из «Речной элегии», а упоминания тем фильма начали появляться в самых разных изданиях, продававшихся в местных газетных киосках127.
Как пишет Сюй Цзилинь, в этот уникальный исторический момент «трудности, вызванные сочетанием относительной экономической нестабильности и устаревшего идеологического контроля, привели к ситуации, в которой интеллектуалы начали призывать к совмещению идей, выдвинутых марксистскими гуманистами, с философией неопросвещения»128.
У демократически настроенных студентов и рабочих были веские основания полагать, что в 1980-е го-ды их мечты могут осуществиться. После смерти Мао Цзэдуна в 1976 году Дэн Сяопин постепенно уводил страну от маоистских принципов, инициировав программу «Реформы и открытость» (гайге кайфан, 改革 开放) и внедряя рыночные элементы экономики. В 1981 году на Шестом пленуме Центрального комитета КПК было официально объявлено, что культурная революция стала «причиной самого серьезного спада и самых тяжелых потерь, понесенных партией, страной и народом, с момента основания Китайской Народной Республики»129. В то же время Дэн объявил курс на «социализм с китайской спецификой» и открыл Китай для иностранных инвестиций и мирового рынка. Он дважды становился Человеком года по версии журнала Time – в 1978 и 1985 годах. Воодушевленные новым руководством, студенты и рабочие в 1980-е годы вновь озвучивали многие требования первоначального движения «За новую культуру». Они призывали к свободе прессы, демократическим реформам и верховенству закона. Они были недовольны коррупцией внутри партии, несправедливым распределением материального стимулирования, инфляцией, ограничениями на участие в политической жизни, а также узостью и непотизмом рынка труда. Они хотели перемен.
И перемены произошли, но не те, на которые они надеялись. Смерть Ху Яобана (胡耀邦), высокопоставленного партийного чиновника, симпатизировавшего движению, в апреле 1989 года спровоцировала призывы возродить его наследие, и тысячи студентов начали собираться на площади Тяньаньмэнь, чтобы обнародовать свои требования130. Взбудораженные «Речной элегией» и собственным демократическим идеализмом, студенты требовали реформ. На площади Тяньаньмэнь и в других районах Пекина студентов сопровождали бедные рабочие из пригородов, желавшие лучших условий жизни. Поначалу правительство пыталось умиротворить протестующих уступками, но студенты были непреклонны и не покинули площадь даже во время государственного визита Горбачева. В конечном счете Дэн Сяопин и другие сторонники жесткой линии в партийном руководстве прибегли к силе, чтобы подавить волнения. 19 мая было объявлено военное положение, а вечером 3 июня в Пекин вошли колонны военной техники. В соответствии со строгим приказом очистить площадь Тяньаньмэнь к рассвету, армия оттесняла демонстрантов, убив сотни, а возможно и тысячи мирных жителей131.
После репрессий лидеры протестов и наиболее заметные продемократические активисты были сосланы или заключены в тюрьму, а осужденные в насильственных преступлениях – казнены132. Правительство развернуло пропагандистскую кампанию против «Речной элегии», осудив ее как опасный пример «духовного осквернения» и слепой пропаганды тотальной вестернизации, усугубляющий «национальный нигилизм». Один из сценаристов сериала, Су Сяокан, попал в число семи самых разыскиваемых интеллектуалов-диссидентов Китая; он и его соавтор Ван Лусян ныне живут в изгнании. Трагическая и, пожалуй, неизбежная ирония заключалась в том, что возможность для такого протеста создала в первую очередь собственная политика Дэн Сяопина по проведению реформ и открытости западу133.
Студенты, протестующие, интеллектуалы и профессора погрузились в молчание. К тому времени, когда спустя десять лет после кровопролития стали слышны их голоса (и комментарии к текстам классической античности), позиции выдающихся интеллектуалов, в том числе некоторых представителей ведущих университетов, претерпели кардинальные изменения. В оставшиеся годы XX века сторонники реформ среди китайских читателей западной классики больше не будут обращаться к греческой античности как к источнику ценностей – и успехов – современной западной цивилизации. Они больше не будут смотреть на древний мир, в частности на афинскую демократию, как на образец этих ценностей или как на способ распространения в Китае концепций индивидуализма, гражданства и свободы134. Они больше не будут опираться на тексты Аристотеля для поддержки своих надежд на демократию. Эпоха обращения к западной классике, длившаяся целое столетие, закончилась.
2. Классики после репрессий
Цель изложения здесь истории Древней Греции – ослабить популярные демократические предрассудки и отдать должное гению китайских классиков.
В течение восемнадцати месяцев после инцидента на площади Тяньаньмэнь, пока КПК очищалась от сторонников протестов (включая Генерального секретаря Чжао Цзыяна) и подвергала тысячи своих членов «партийной дисциплине», некоторые публичные фигуры полностью отошли от продемократической научной работы, превратившись в общественных активистов1. Многие другие деятели дотяньаньмэньской эпохи, напротив, сохранили свою идеологию, но потеряли прежний статус и больше не могли публиковаться в национальных китайских СМИ. Те, кто был серьезно вовлечен в студенческие движения и избежал тюремного заключения, переехали в США или другие западные страны. Другие все еще вращались в академических кругах, заключив себя в своего рода башни из слоновой кости, где КПК долгое время допускала больше интеллектуальной свободы, чем в публичном пространстве2. Стали раздаваться и другие голоса, никогда не имевшие отношения к демократическому движению, например таких людей, как шанхайский историк Сяо Гунцинь (蕭功秦), в 1989 году решительно поддержавший авторитаризм, или конфуцианский ученый Ду Вэймин (杜维明), который, как и многие другие, усматривал за экономическим бумом в некоммунистических культурах Восточной Азии «конфуцианскую этику».