Творение. История искусства с самого начала
Неменьшее восхищение и подражание вызывала у римлян греческая живопись, хотя история почти не сохранила нам имен авторов и названий произведений. Плиний посвятил целую главу своей «Естественной истории» греческим художникам и их римским последователям, снабдив их краткими фабульными описаниями истоков их славы. Как писал Плиний, живопись была доведена до совершенства еще на заре Римского государства, хотя, как правило, живописцы не занимали высокого положения в обществе. Исключением был Турпилий, венецианский всадник, известный своими работами в Вероне (хотя, что́ именно он изображал, Плиний умалчивает), а также тем, что он был первым из известных нам художником-левшой [93]. Плиния не интересовало, греческий перед ним художник или римский, главное — откуда он родом и каков его вклад в развитие живописи. В древние времена, возможно, где-то в эпоху Гомера, Эвмар из Афин стал первым художником, делавшим различие между женской и мужской фигурами, а Кимон Клеонский впервые стал изображать фигуры в ракурсе, создав зачатки перспективы. Возможно, это были вовсе не зачатки, а весьма продвинутый метод: не видя его работ, мы никогда этого не узнаем. В те времена живопись была монохромной, как пишет Плиний, и скорее относилась к области рисунка или тонированного наброска, совершаемого на специально подготовленных деревянных дощечках. Ко времени Полигнота из Тасоса, творившего примерно в 480–450 годах до нашей эры, живопись в цвете достигла больших высот. Полигнот искусно придавал своим фигурам выразительность и занял место в одном ряду с такими великими творцами, как Зевксис из Гераклеи и Паррасий, — знаменитыми соперниками, которые, как мы уже знаем, стремились превзойти друг друга в иллюзии жизнеподобия.
В конце своей длинной хроники, включавшей и великого Апеллеса с острова Кос, создавшего образ Александра Македонского, и менее известных художников вроде Пиреика, прославившегося своими изображениями цирюлен и сапожных мастерских, Плиний добавляет и краткий список женщин-художниц. Вначале он упоминает Тимарет, дочь Микона, известную своей «стариннейшей» картиной с изображением Артемиды, выставленной в Эфесе. Величайшей из всех художниц была Иайя из города Кизик на южном берегу Мраморного моря (в современной Турции), которая жила во II веке до нашей эры и «в Риме кистью писала», а также гравировала по слоновой кости. Согласно Плинию, ее персонажами были в основном женщины и славилась она быстротой руки и талантом портретиста. На деревянной панели она написала портрет пожилой женщины из Неаполя — вероятно, жены какого-то чиновника или торговца. Известно также, что она изображала саму себя с помощью зеркала: это первый зафиксированный случай создания женского автопортрета. Ее работы производили столь сильное впечатление, что цена за них превышала расценки других современных ей портретистов — Сополида и Дионисия, сообщает Плиний, «картинами которых полны пинакотеки».
Ни одна из работ Иайи из Кизика не уцелела, как, впрочем, и работы Сополида и Дионисия. Мы можем лишь догадываться об их стиле, собрав по кусочкам сведения, изложенные у Плиния. Он повествует о том, как живописные образы становились всё более реалистичными, и о постоянном расширении предмета живописи: изображались не только сцены из древних литературных произведений, от поэм Гомера до пьес Еврипида, и образы богов, но и картины самого мира — пейзажи и портреты реальных людей. Последние достижения живописи выставлялись на стенах пинакотек и частных вилл, отражая тем самым возрастающее могущество Рима и не менее возрастающий космополитизм эллинистического мира. В этой атмосфере, по-видимому, никого не смущало, что женщина из Малой Азии сумела завоевать своими портретами Рим.
Лучше всего сохранились фрески — картины, которые были написаны на стенах по сырой штукатурке. Среди них есть и самые ранние из известных нам пейзажей, написанные для одного из домов в модном квартале Рима [94]. Любой образованный римлянин узнал бы в этих картинах сцены из «Одиссеи» Гомера, которая за столетие до этого была переведена на латынь поэтом и драматургом Ливием Андроником. Восемь сохранившихся сцен начинаются с эпизода, когда Одиссей со своей командой прибывает на остров великанов-людоедов — лестригонов. Странные, неестественные нагромождения скал, поросших кое-где дикой травой, воспринимаются отталкивающим и опасным местом. Нежно-лиловые и голубоватые тона на горизонте придают ощущение атмосферной глубины, демонстрируя мастерство художника. Это первое из известных нам живописных изображений морского горизонта [95]. Фигуры на среднем плане схематично обозначены длинными мазками, а те, что вдалеке, изображены в виде силуэтов. Их тени выглядят неубедительно, однако указывают на единый источник света — этот прием художники будут использовать и в последующие века. Одиссей и его люди встречают высокую и сильную дочь царя: она пришла за водой к источнику, где ее встретил Одиссей. Царевна ведет их во дворец своего отца, где они встречают ее мать, еще более высокую — «ростом с великую гору» {5}, как сказал о ней Гомер. Единственное желание ее супруга — убить Одиссея и уничтожить его флот: он бросается на спутников героя, пожирая их, а другие великаны скидывают валуны на греческие корабли, стоящие в гавани. Одиссею удается спастись, и он плывет к острову колдуньи Цирцеи, где его приключения продолжаются, — правда, с этого места фреска оказывается повреждена и повествование обрывается.
Спутники Одиссея встречают дочь царя лестригонов. I в. до н. э. Фреска. 142 × 292 см
Пейзажи «Одиссеи» с их атмосферной глубиной сильно отличаются от барельефов ассирийского дворца, созданных несколькими столетиями ранее. Это одни из первых изображений людей в реальном мире: не просто на фоне природы, а во взаимодействии с ней [96].
К моменту их создания во II веке до нашей эры римская живопись, как и скульптурный портрет, была в самом расцвете. То, что сохранилось, дает лишь слабое представление о лучших образцах того времени: стенная роспись была декоративной формой, которая, по свидетельству Плиния, не могла сравниться в великолепии с картинами на отдельных панелях Зевксиса или Иайи. Часто фреской занимались менее известные мастера по той простой и практической причине, что настенные изображения нельзя было спасти от огня. Однако по иронии судьбы именно благодаря огню до нас дошла бо́льшая часть римских живописных изображений — те, что были на стенах южных городов Помпеи и Геркуланума. Эти изображения не были уничтожены, поскольку оказались погребены под пеплом Везувия вследствие его извержения в 79 году нашей эры, которое, впрочем, разрушило город, сожгло многих жителей и опосредованно стало причиной смерти Плиния.
Фрески виллы Мистерий. Около 60 до н. э. Высота 162 см. Около Помпей
Сохранившиеся под вулканическим пеплом фрески загородной виллы с видом на море в предместьях Помпей демонстрируют, как искусно художники умели рассказывать истории с зачастую странными сюжетами и подробностями. Росписи, полностью покрывающие стены одной из комнат, изображают обряд инициации, мистическое таинство бракосочетания с богом Дионисом. Участники изображены в виде объемных фигур в натуральную величину, подобно персонажам пьесы на узкой сцене. Женщина, накрытая плащом, совершает приготовления к церемонии, пьяный сатир, беспечно облокотившись на колонну, бренчит на лире, а поклонница бога Пана кормит своей грудью козленка. Внезапно женщину охватывает паника, когда, приподняв струящийся гиматий, она видит самого Диониса, развалившегося в непотребном виде на руках своей земной спутницы Ариадны. Краски сгущаются, когда посвящаемая оказывается в центре обряда: она поворачивается спиной к высокой крылатой женщине, взмахнувшей хлыстом. Этот миг экстаза и преображения сопровождает еще одна женщина, играющая на маленьких цимбалах, — мантия окутывает ее обнаженное тело, как раздутый от ветра парус. В последней сцене посвящаемая, которую подводит служанка, садится на трон, собирается с силами, подвязывает волосы и готовится к новой жизни в качестве супруги Диониса (здесь нам вспоминается Агава, мать Пенфея из «Вакханок»), любуясь на свое отражение в зеркале, которое держит в руках пухлый Эрос [97].
