Небо красно поутру
Вернулась лошадь Хэмилтона, а всадника нету, да и кровь на ей, сказал он.
Джим воткнул вилы в сено и вышел наружу. Протолкался между людей, все крепче сжимая зубы. Руку положил он зверю на бок, и повыдергивал из шкуры колючки, и тихонько поговорил с кобылой. А когда развернул лошадь, увидел пиджак, свернутый под постромки, и нагнулся, и тут же узнал, чей это пиджак, и поразило его, казалось, громадной и мгновенной тяжестью. Толковали о поисковом отряде, а потом у плеча его возник Фоллер. Распоряжался он, не повышая голоса, после чего дотянулся поверх Джимовой головы, и взял пиджак, и развернул его. Расправил перед собою в воздухе, а потом зашагал к дому с находкою в руке. Люди отложили орудия свои и пошли к надворным постройкам за куртками, а Джим отвел лошадь в конюшню. Направил ее в стойло, и потер ей нос, и взял сена, и пристроил ей ко рту, и постоял, и походил взад и вперед, а когда вышел наружу, возле дома наблюдалось движенье людей. Он же направился в другую сторону, обнаружил, что ноги его бегут, и его пригнело чувством, что естественный порядок вещей соскользнул так, что уж и не поправишь.
* * *Люди рассеялись веером вдоль той тропы, которую предпочитал Хэмилтон. Спереди медленно шел Фоллер, голова склонена, присматривался к знакам. Дерн был мягок и подавался под ногою. Где-то в миле от дома люди дошли до стенки и там посмотрели, как Фоллер склонился ко влажной земле, пробуя ее пальцами. Потом выпрямился и тихо заговорил с человеком по фамилии Макен, а тот развернулся – лицо истертое и надраенное, как сапожная кожа, да пустая глазница запечатана складкой плоти – и поманил в свою очередь еще одного из людей. Эти трое присели на корточки, и Фоллер показал на землю и суету следов. После чего встал и медленно пошел в другую сторону, и глаза его чиркнули по крови у стены, и кровавый разлив по траве, теперь уже размытый дождем. Он наклонился к камням и коснулся их пальцем. Макен тоже присел на корточки. Прочие остановились и стали смотреть. Фоллер показал на следы волоченья по траве, а потом выпрямился, и посмотрел на землю, и пошел, покуда не добрался до ворот и не остановился на полянке близ деревьев, где нагнулся и потрогал землю, и рука подцветилась кровью, а затем он свернул в ту сторону, и его двое пошли с ним вместе.
* * *Уже падал вечер, когда люди ступили на болото. Дождь прекратился, и на вереске воздвигся столп солнца, словно бы утверждая свое право на эту равнину. Двое следовали за Фоллером, который то и дело нагибался ко мху, проверяя почву на следы, видя такое, чего не видели остальные двое, но те кивали друг другу, признавая способности третьего, сверхъестественные, говорили они, и позади него помалкивали.
Впереди, слышали они, лаяла собака, а затем возник и очерк гончей. Макен позвал ее, узнав, а от Фоллера ни слова, но взгляд его не отрывался от темного зверя, и он к нему направился, собака же лаяла увлеченно, словно в силах ее было заговорить непосредственно с исполинским человеком.
Позже, когда тучи перекатились и начала опадать темнеющая бледность вечера, они вытащили тело из трясины. Лошадь тужилась в упряжи своей, а засосавшая бочажина не желала выдавать тайну свою, цепляясь за труп, который медленно высовывался в каплющей своей черноте, на одинокий сапог накинута веревка.
Собака лаяла и вилась кругами между людей, стоявших у пепельного дерева. Воздух гудел от напряжения невыраженных взглядов, осознания уже того, что они, должно быть, имеют дело с убийством, а не с несчастным случаем, и шапки теперь долой из уважения к Хэмилтону, падшему их работодателю, у каждого мужчины, кроме Фоллера, кто шляпу свою оставил на голове и поодаль от мужчин присел на корточки с трубкою в одной руке и жестянкой в другой. Захватил щепотью немного табака и покрутил между указательным и большим пальцами, чтобы размять, затем примял его и терпеливо засосал в трубку, чтоб ожила. И лишь когда покойник лежал одеревенело на земле, подошел к нему и поднес руку к его лицу, бережно стирая слякоть с черт, на ресницы налип ил, а зубы замурзаны, и рот наполнен черною сочащейся жижей, и потер большим пальцем мертвецу по губам.
* * *В доме Хэмилтона повисла тишь. Зажигали масляные лампы, шепотки вылетали не дальше дыханья оттого, что подступал Фоллер, пока шел через сени к восточному крылу дома. Галерея оленьих голов бесстрастно взирала, когда нарядчик вошел в гостиную, тени от рогов тускло цапали потолок.
Хэмилтон стоял перед огнем, и повернулся, и посмотрел на Фоллера. Был он бел и гол, только в кожаных шлепанцах да халате, болтавшемся неподвязанным, а в руках нянькал он чучело лисы. Фоллер потянулся зажечь масляную лампу и посмотрел, как старик шепчет животному на ухо.
То был один из Койлов, сэр, сказал Фоллер.
Хэмилтон прекратил шептать и поднял взгляд на нарядчика.
Что такое? спросил он. Голос у старика запинчивый шепот.
Ваш сын, сэр.
О, это. Понимаю. Вы с Дезмондом об этом проговорили?
Это Дезмонд умер.
Старик на него поглядел, не мигая слезившимися рыбьими глазами.
Понимаю. Жалость какая.
Лису он приподнял к лицу.
Не думаю, что мы станем по нему скучать, а, Лиска? Нам Дезмонд больше не нравился, правда же?
Фоллер подошел к серванту, и взял бокал, и налил себе скотча. Скрипнуло кожаное кресло, когда в него сел Хэмилтон, серая плоть пуза рыхло вывалилась ему на пах, и Фоллер посмотрел, как гладит он животное по голове.
Констебулярию я не впутывал, сказал Фоллер. Не намерен. И мое вам слово, я приволоку вам этого негодяя.
Хэмилтон склонил ухо к лисе, а Фоллер повернулся уходить, но старик снова поднял голову, и Фоллеру стало видно, что тусклый свет в глазах его оживился.
Лиска говорит, что ему хочется чашку горячего молока.
* * *Она потянулась к нему, положила детку ему на колени – младенческая кожа теплая, и спеленатая детка с глазищами-блюдцами, и глядит снизу вверх на него, и палец его всею ручкой обхватила – самое малюсенькое чудесное живое существо из всех, какие он и видал-то когда, – и он тихонько запел детке на ухо мелодию странную в устах его, какую раньше не пел, но она ему явилась легко, словно он ее знал всю свою жизнь, и встал перед огнем он с деткой на руках, и тоже увидел лошадь, и потер ей морду ладонью, и она подошла и тоже ее погладила, и сказала слова, которых он не сумел разобрать, а потом у нее из ушей пошла кровь, мягкий плеск дождя по полу, и он ей сказал, чтоб осторожней с кровью, но она уже заструилась, падая на глину, и лицо у нее дикое, глаза немо вопят, а он на нее заорал и поднес руки свои к одному уху лошади, но потока остановить уже не умел, и она принялась на него кричать, и он теперь мог ее слышать, где же малявка, Колл, где ты малявку оставил, а он не знал, где оставил детку, и стоял, не ведая, ужас приковал его к месту, и он чувствовал, как сила ног его покидает, а лошадь смотрела на него горестно, и он задубел весь от холода.
Пробуждающееся его дыханье удушено немою тьмой. Нахлыв лесной прели в ноздри ему, и он упер глаза в беззвездную ночь. Тело его промокло и покалывало, а лежал он в лощинке, и затем сел, руки-ноги не гнутся, плечи колом после голой земли от холода. Башмаки подле него вымокли, а ступни подоткнул он под колени, и растер себе тело для тепла, проклиная потерю пиджака.
Скулу ему саднило, и он вспомнил, как брат его тем днем накинулся на него возле дома. Мужик в ярости. На глазах у Сары, а Джим его кулаком наземь свалил.
Тебя вздернут, сказал он.
Хрена с два. Никто ничего не знает, потому и не.
Ты совсем дурень, поди. Они твой пиджак видали. Ехать тебе надо.
Никуда я не поеду.
Не поедешь, так сгинешь, еще и не рассветет. Вали сейчас да схоронись где-нибудь. Ступай к Баламуту хотя б на эту ночь. Я присмотрю, чтоб за Сарой приглядели.
Ночь была тиха, и он прикинул, что уж давно перевалило за полночь, и в тишине этой слушал, как урчит у него в животе. Нащупал башмаки, и надел, и двинулся через лес. Шел дальше по тропе прочь от Карнарвана, руками обхватил себя, а под ногами земля темна, и все, чему суждено быть, обернуто в собственный свой мрак.