Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП)

Он запрокинул голову и осушил бокал.
— Не думаю, что когда-либо ненавидел кого-то сильнее, чем тебя в тот день, когда твой отец обнял тебя, а мой — высмеял меня.
Ошарашенная, Триск замялась и только выдавила:
— Прости. — Она доела весь ананас, но брать ещё не хотела — жадной выглядеть тоже не хотелось. Ёрзая, качалась на тюке соломы, пока тишина густела; смотрела на луну в проёме распахнутых дверей и думала, как бы вежливо уйти. Вокруг луны легла кольцевая дымка. Собиралась гроза.
  
— У меня есть кое-что для тебя, — сказал Кэл, его мягкий голос разрезал неловкость. Он потянулся к пиджаку и порылся в кармане. — Хотел подождать — повесить на ленточку или что-то такое, — но хочу отдать сейчас.
Триск почувствовала, как лицо пустеет.
— Что? — спросила она, и вино во рту вдруг отдало горечью.
По выражению его было трудно что-то понять: он смотрел на сжатую ладонь, опустив голову.
— Звучит странно, но мне кажется, за эти пару недель я узнал тебя лучше, чем обычно узнаю женщин за месяцы. Я не хочу, чтобы ты испугалась или решила, будто это значит больше, чем есть на самом деле. Просто… вот. — Он протянул ладонь, повернув её вниз. — Это тебе. Если захочешь. Может, так тебе легче будет уезжать из «Глобал Дженетикс».
Как во сне, она протянула руку. Он серьёзен? — подумала и моргнула, когда на её ладонь упал ключ.
— Можешь держать его, пока не захочешь воспользоваться, — сказал Кэл, садясь рядом, сутулясь, заметно нервничая. — Или вообще не пользоваться. Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя желанной гостьей. Вот и всё.
Она посмотрела на золотой ключ на ладони. Острые края царапали пальцы. Его только что нарезали — она всё ещё чувствовала запах масла.
— Ты молчишь, — выпалил Кэл. — Боже. Ты думаешь, я идиот.
Она подняла взгляд; уязвимость в его глазах заставила её на миг замереть.
— Это ключ, — выговорила она.
— От моего дома во Флориде, — сказал он, беря её свободную руку. — Чёрт, я всё делаю неправильно. Триск, я выбил тебе собеседование в Генетическом центре Кеннеди, ты согласилась, и я в восторге. Но, если честно, сделал я это не только потому, что ты одна из лучших генных инженеров, с кем мне довелось работать. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, потому что не хочу тебя потерять.
Пульс колотился, и она никак не могла уложить в голове его предложение.
— Это ключ… к твоему дому?
Он кивнул, придвинувшись ближе.
— Он стоит миле от океана, с огороженным садом. Не двадцать пять акров, конечно, но место хорошее, и, как я уже говорил, конюшня в десяти минутах. Орхидея, скорее всего, вернётся с нами, если не найдёт самца. А если найдёт — может привести и его. Я не знаю. Чёрт, это не должно было быть таким большим делом, — сказал он, морщась. — Я просто хотел, чтобы ты знала: можешь переехать ко мне, если тебе комфортна эта мысль. — Он помедлил, его пальцы соскользнули с её руки. — Хочешь, я заберу ключ обратно? Может, мне уйти.
Триск сомкнула пальцы на ключе. Она пришла сюда с намерением ранить его, и хотя боль никуда не делась, становилось всё труднее оправдывать желание отплатить ему той же монетой.
— Нет, — сказала она. Она уже не знала, чего хочет. Он предлагает мне съехаться с ним? Если бы это было кольцо, она бы вышвырнула его вон, зная, что это одна из его гадких уловок, но эта сбивчивая исповедь, это неловкое признание…
— Я оставлю, если можно, — добавила она, сама не зная почему — разве что ей было больно, а так болело меньше.
Когда она подняла взгляд, в его выражении отозвалось облегчение, и Триск смогла улыбнуться.
— Конечно. Да, — сказал он. — Боже, да! Я ведь поэтому и хотел, чтобы ключ был у тебя. — Кэл выдохнул, посмотрел на её руку, но явно не решился взять её. — Чёрт, неловко вышло. Я не думал, что это станет такой большой темой. Может, мне всё-таки уйти?
Триск коснулась его руки и тут же отдёрнула.
— Кэл, всё нормально. — По радио как раз началась «Deep Purple»: нежный голос Эйприл Стивенс переплёлся с голосом Нино Темпо — невинное, очаровательное признание в нежности, и Триск улыбнулась, поджав под себя ноги на тюке соломы и убирая ключ в сумочку.
— Это всего лишь ключ от моего дома, — сказал он, будто убеждая самого себя. — В трёх тысячах миль отсюда, — продолжил, глядя на конюшни, вино, десерт и на неё, сидящую тут, с ногами, поджатыми под себя, на тюке соломы. — Можете меня пристрелить, ладно? Я не хотел, чтобы всё получилось так романтично. Я просто не хотел уехать и тем самым закончить этот вечер.
Она рассмеялась, не желая, чтобы он подумал, будто сделал что-то не так.
— «Deep Purple»? — поддела она его. — Это у тебя романтика такая? Разве что для моего папы романтика. Песня, по-моему, даже старше его.
Кэл мрачно сел рядом, опёрся локтями о колени и уставился в никуда.
— Вот теперь ты надо мной смеёшься.
— Да? — сказала она, отпив вина и почувствовав, как боль отпускает ещё чуть-чуть.
— Встань, — неожиданно сказал Кэл, поднимаясь и протягивая ей руку. — Я покажу тебе, какой романтичной может быть «Deep Purple».
— Без туфель? — широко распахнула глаза она. — К тому же под это невозможно танцевать.
— Можно, — упрямо заявил он. — Давай. Вставай. Это моя вечеринка.
— Кэл, — запротестовала она, когда он взял её за руку и поднял на ноги. Без каблуков его худощавая фигура будто стала выше, и она напряглась: её взгляд приходился ему на верх груди, когда он вложил свою тонкую ладонь в её и увлёк в простую «коробочку». Его тело было тёплым, она следила за его туфлями, боясь, что он наступит ей на ноги. Но он ни разу не наступил, и постепенно она начала расслабляться.
— Видишь? Я умею создать романтику, — защищаясь, сказал Кэл, и она подняла на него глаза, улыбаясь.
— Ладно, — признала она. — Под это можно танцевать. Согласна.
Но музыка сменилась — зазвучало что-то более душевное и мягкое. Ей стало не по себе, она ослабила хватку, но Кэл лишь крепче сжал её пальцы, и её взгляд рывком метнулся к нему, когда их движения замедлились, но не остановились. Здесь было хорошо: вино расслабляло, а ощущение, будто давняя боль отставлена в сторону, приносило покой, пусть утром её и придётся снова поднимать. За распахнутыми дверями амбара луна поднималась выше и лила на них свет.
Грудь Кэла коснулась её груди, она глубоко вздохнула — и почувствовала, как он вдыхает её. Робко, осторожно она позволила голове опуститься ему на плечо. Что я делаю?
— Прости за всё, что я творил с тобой в школе, — сказал Кэл, его голос прокатился по ней, как далёкий негромкий гром.
— Не бери в голову, — прошептала она, не поднимая взгляда, и они двигались как одно целое.
— Это было неправильно — во всём. Прости, что я был таким идиотом. И особенно прости, что в пятом классе осветлил тебе волосы заклинанием. Это было жестоко.
Она подняла глаза, подавляя дрожь, когда его ладонь скользнула по её волосам.
— Я уже лет сто как забыла, — сказала она.
— Врёшь, — улыбнулся он. — У тебя прекрасные волосы. Мягкие, шёлковые. — Он снова провёл по ним рукой, и она оцепенела, когда он наклонился и поцеловал её за ухом. — Преступление — такое менять, — прошептал он.
Они уже не двигались. В ней распустилась боль — боль оттого, что её принимают такой, какая она есть.
— Что ты делаешь? — тихо спросила она, и его губы остановились.
— Ты права, — отпрянул он, озабоченно нахмурившись. — Прости. Я не подумал…
Триск потянулась и притянула его лицо к своему. В её теле вспыхнуло искрящееся возбуждение, когда их губы встретились; она отстранилась на мгновение, встретила его взгляд.
  
— Продолжай вот это своё «не-думать», — сказала она и снова потянулась к нему.
Поцелуй углубился — тёплый, со вкусом вина и ананаса. Она едва слышно выдохнула ободряюще, когда его ладонь соскользнула к её бедру, пальцы поднялись выше подола платья и задержались, посылая по телу дрожь. Он поднялся недостаточно высоко, и готовая сорваться жалоба уже стояла на языке, но исчезла, как только он сильнее прижал её к себе второй рукой.