Голодные игры: Контракт Уика (СИ)

Пекарня была частью дома: нижний этаж занимала рабочая зона, где отец семейства трудился у печи, а на верхнем находились комнаты для семьи. Внутри пахло мукой, дрожжами, немного сладким, немного древесным — запахи, которые навевали странное ощущение уюта, особенно для тех, кто редко ощущал настоящее тепло.
Семья Мэлларков не то чтобы была обеспеченной, но по местным меркам жила лучше большинства. Работать приходилось много, но хлеб всегда был востребован. И хотя подавать его бесплатно семье Эвердин отец Пита упорно пытался, мир оставался суровым и не позволял благотворительности быть частым гостем.
  
В доме было тихо — настолько, что было слышно, как снизу кто-то передвигает мешки с мукой или откидывает крышку тяжелого сундука с инструментами. Солнце пробивалось в окна бледными полосками света, едва касаясь стен.
И в одной из комнат второго этажа происходило то, что должно было изменить не только жизнь этого дома, но и судьбу Панема.
Комната была небольшой, но аккуратной — такой, где видно, что за порядком следят. У стены стояла простая деревянная кровать, покрытая тонким одеялом; рядом — низкий столик с несколькими книжками и незавершёнными рисунками. На стене висел маленький плакат — потёршийся, с изображением прирученной птицы с веточкой во рту. Место было скромным, но тёплым, с ощущением, будто здесь действительно живёт кто-то, кто старается видеть мир чуть ярче, чем позволяют обстоятельства.
В углу стояла высокая корзина с хлебными формами, оставленная после вчерашнего вечера: Пит помогал родителям, как обычно. На стуле висела его одежда — рубаха с короткими рукавами, тонкая куртка, штаны, на коленях которых была небольшая заплатка, зашитая аккуратными стежками.
У окна стоял мольберт, немного покосившийся, но явно любимый. На нём — недописанный рисунок: серый лес под густым заревом неба. Пит редко кому его показывал.
В комнате царила такая тишина, что казалось — слышно, как медленно и ритмично бьётся сердце. Тишина, в которую неожиданно вплёлся слабый, почти невесомый вздох.
Именно в этот момент Пит Мэлларк — или тот, кто теперь был в его теле — открыл глаза.
Он резко вдохнул, будто вынырнув из глубокой воды. Несколько секунд лежал неподвижно, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок казался слишком низким. Воздух — слишком плотным. Одеяло — слишком лёгким.
Все ощущения были неправильными, будто чужими.
Он поднял руку — и увидел тонкую, подростковую ладонь. Чужую ладонь. Без шрамов, без мозолей, без следов той жизни, к которой он привык. Он разжал и сжал пальцы — движение оказалось странно лёгким.
Голова заболела, будто в неё одновременно пытались втиснуть два разных мира.
И тогда пришли воспоминания.
Сначала — резкие. Как выстрелы.
Падение. Кровь. Лестница. Имя Уинстона. Последний взгляд на них — на тех, кого он считал врагами, друзей, предателей… кем угодно. Холодная ночь. Тело, которое больше не слушалось. Шёпот, который мог быть ветром. Мир, который вспыхнул и погас.
А затем — мягкие. Тёплые. Совсем другие. Запах хлеба. Голос матери, строгий, но усталый. Смех братьев. Детские игры на окраине Дистрикта. Школа. Соседи. Китнисс — девушка, чьё имя всегда заставляло сердце ускоряться, даже если он молчал и ничего не говорил. Стеснительные взгляды издалека. Ревность, которую он скрывал. Надежда, которую он никогда не озвучивал.
Оба набора воспоминаний столкнулись, переплелись, словно пытаясь вытеснить друг друга, но ни один не смог. Вместо этого они сливались, превращаясь в единую реку, в единую биографию, в единого человека, который никогда не должен был существовать.
Он был Джоном Уи́ком.
Он был Питом Мэлларком.
И он был… кем-то новым.
Подростковая версия человека, чьё имя когда-то произносили со страхом. Только теперь — с сердцем, которое способно чувствовать теплее. Со связями, которые никуда не исчезли. С памятью, разделённой на два мира.
Он сел на кровати, тяжело выдохнул и впервые осмотрел комнату по-настоящему, обводя её внимательным взглядом, который был одновременно взрослым и подростковым. Его взглядом.
Снаружи слышался лёгкий утренний шум — удары деревянных ящиков о пол, тихий скрип двери, шуршание муки. Дом жил своей привычной жизнью, не подозревая, что что-то в нём изменилось.
Он ещё не знал, что впереди ждёт Жатва. Ещё не знал, какова арена Панема на ощупь. Но знал точно одно:
Он больше никогда не проснётся просто Питом Мэлларком.
И Панем больше никогда не будет прежним.
* * *
Пару минут он просто сидел на кровати, словно пытаясь убедиться, что помещение вокруг него действительно настоящее. Глаза медленно скользили по знакомым — и одновременно абсолютно незнакомым — деталям комнаты. Всё казалось странно… мягким. Домашним. Будто он находился внутри слишком мирной картины, нарисованной аккуратной рукой.
Но внутри него был холод. Старый, как сама его прошлой жизни. И новый — неизвестный.
Он провёл ладонью по своему лицу. Кожа была молодой, гладкой. Ни шрамов, ни следов прожитых боёв. Пальцы дрогнули. В голове ткнулась мысль:
Это не я. Но и я.
Он выдохнул через нос, пытаясь вернуть контроль. Но память — обе памяти — продолжали на него накатывать, как волны. То одна, то другая.
Сначала — утяжелённая, суровая память Джона Уика. Каждый фрагмент — как лезвие. Каждый урок — выжженный в сознании. Каждый запах — связанный с опасностью или потерей. Фильтр. Анализ. Привычка к угрозам, которых в этой комнате не было. Нервная система словно искала оружие, пути выхода, укрытия — и не находила их.
Это раздражало. Это пугало. Это было слишком знакомо.
Затем — лёгкая, почти невесомая память Пита Мэлларка. Она шла теплее, как мягкий свет из окна. В ней были голос матери, хриплый от усталости. Шутки братьев. Песни, которые иногда слышались из-за угла на площади. Бесконечные попытки нарисовать что-то красивое в мире, который красотой не балует.
И Китнисс. Её образ приходил почти сразу. Чёрные волосы, всегда заплетённая коса. Глаза — строгие, внимательные, но умеющие мягко смотреть на сестру. Он — Пит — мог часами вспоминать, как она идёт по улице. Он — Джон — не понимал, как это чувство может быть таким чистым.
И всё же оба эти чувства теперь принадлежали ему. Они не конфликтовали — странно — а заполняли пустоты друг друга.
Он стал человеком, который одновременно умеет убивать с точностью хирурга и рисовать лес в сумерках. Который знает, как работать с тостами и как разоружить троих мужчин. Который может любить с подростковой искренностью
и ненавидеть с взрослой безжалостностью.
Он провёл рукой по волосам, чувствуя мягкую, немного вьющуюся прядь — слишком лёгкую для человека, который привык к тяжести крови и мести.
Я Пит.
Я Джон.
Я — то, что придёт после них обоих.
Он встал. Ноги на мгновение дрогнули — тело было легче, чем он привык. Мышцы — молодые, ещё не полностью сформированные, но гибкие. Центр тяжести смещён. Сила меньше, чем ему хотелось бы, но подвижность… отличная. Он сделал несколько шагов по комнате — осторожно, как будто тестировал новое оружие. Пол слегка скрипнул. Воздух был тёплым.
На столе лежали рисунки. Он остановился перед ними.
Тени от деревьев. Мягкий штрих. Немного угловатые линии, но уже с намёком на мастерство. Этот рисунок Пит сделал не для кого-то — для себя.
Джон бы никогда не сел рисовать лес ради удовольствия — Пит делал это, чтобы не сойти с ума от рутины.
И теперь эти две потребности переплетались внутри него. Он коснулся бумаги кончиком пальца. Лёгкая пыль графита осталась на коже.
  
Снизу послышались голоса.
Слишком тихо, чтобы разобрать слова, но узнаваемо. Мать — резкая, недовольная. Отец — мягкий, приглушённый. Кто-то хлопнул дверцей печи.
В воспоминаниях Пита всплыло знание: мать редко была рада, когда он просыпался поздно. Отец всегда старался сгладить. Братья — шумные, но сейчас, кажется, ушли куда-то рано. Эти голоса были частью его новой повседневности.