На службе у Изгоя

Всего уцелело шестеро ратников – посеченных, едва держащихся на ногах, но не сломленных. Между тем враг отпрянул, оставив на льду десятки изрубленных тел, смешавшихся с павшими новгородцами. А окровавленные раненые ворочаются в жутких муках, волоча по снегу то наполовину отрубленные руки, то выпущенные наружу кишки. От их шевелений кажется, что сама твердь под ногами вдруг ожила жутким багровым ковром. В ноздри бьет тошнотворный запах теплой крови и внутренностей, выпавших из рассеченных животов, а в воздухе повис леденящий душу вой покалеченных…
  
– Чего встали? Кто тут еще остался?!
Тяжело дышащие разбойники, с трудом удерживающие склизкие от крови древки секир, расступились, пропуская к нам с десяток закованных в кольчуги дружинников, еще не бывших в бою – чересчур свежие. Впереди держится тучный и рослый мужчина с длинными черными усами и черной же бородой.
– Ну и кто здесь остался?! Шестеро новгородцев? Да вы совсем уже обабились, трусы?! Горстку эту не добьете?!
– Эй, воевода, а ты сам-то чего в стороне держишься? Не по чину доставать меч из ножен? Или тебе в панцире проще за спинами бездоспешных держаться, а уж после сечи их трусами звать?!
Толстяк аж задохнулся от моей дерзости, не найдя сразу что сказать в ответ. Я уловил во взглядах разбойников немое одобрение и насмешку над собственным вождем.
– Да я тебя…
– Так вот он я, стою! Хочешь добить? Так иди сюда, добивай!!!
Воевода побагровел от ярости, гневно стиснул рукоять меча. Но как бы ни было сильно его унижение, а в драку такой не полезет: ему проще приказать лучникам засыпать нас стрелами.
– Слышь, воевода, а давай уговор? Давай я без оружия, а ты с мечом, а? Сойдемся, и, коли твоя возьмет, делай с моими гридями что хочешь. Хочешь, здесь зарежь, как скот, хочешь, в холопы их. Но если моя возьмет, то нас отпустят. Уговор?!
Воевода неестественно громко засмеялся в ответ – красуется перед своими, спасает остатки авторитета:
– Да что мне о какого-то робича [54] меч марать? Ты и твои люди и так уже в моей власти!
– Глаза свои протри, дурень старый! Погляди на клинок в моих руках – разве холопы такие носят?!
Толстяк вновь побагровел. В этот раз он все же вытащил меч – и от моего взгляда не укрылось, как гнев в его глазах сменился вначале изумлением, а после восторгом, смешанным с жадностью.
– Тебя никто за язык не тянул, будешь биться без оружия! И меч твой будет мой!
– Уговор! Но, если проиграешь, твои люди отпустят нас!
– Уговор!
Глаза вражеского воеводы маслено заблестели, а улыбка стала торжествующей. В глазах же уцелевших ратников я прочитал ужас и изумление.
– Брат, ты погубишь всех нас…
Протянув Еремею харалужный меч, урманский клинок Андерса, так и не покинувший сегодня ножен, и боевой кинжал, я коротко ответил:
– Посмотрим.
Я двинулся навстречу врагу спокойно, не спеша, и, не дойдя до него шагов шести, остановился. Толстяк с издевкой улыбнулся и резко бросился вперед, со свистом рубя воздух крест-накрест. Признаться, я не ждал от него такой прыти, враг меня удивил. И все же, отпрыгнув назад вправо, я ушел от обоих рубящих ударов, после чего замер на месте.
Теперь нас разделяло всего три шага. Воевода вновь глумливо осклабился, и его меч устремился к моему животу в длинном уколе.
Быстрый, широкий шаг навстречу – и левое предплечье, защищенное наручем, сбивает сталь клинка, отклоняя вражеский выпад. Одновременно жесткий удар правого локтя приходится на сочленение вооруженной руки, что заставляет воеводу разжать пальцы от внезапной боли. И тут же еще один удар кулака находит его гортань, вогнав кадык в глотку…
Дружинники противника дернулись было вперед, и я услышал, как мои воины шагнули навстречу. Но неожиданно над местом схватки раздались громкие, яростные голоса разбойников:
– Уговор! Кречет заключил с ними уговор! Выполняйте его!!!
Воевода еще дергается в конвульсиях у моих ног, хрипит и задыхается, тщетно моля жестами о помощи, но его ратники остановились в нерешительности, уловив злобу разбойников. Между тем из толпы последних вышел вперед крепкий, кряжистый воин. Смерив меня оценивающим взглядом, он гулко произнес:
– Уходите. Но меч останется мне.
Поймав тяжелый взгляд серых глаз, я твердо ответил:
– Меч мой и останется со мной. Также мы заберем своих раненых и погрузим их на двое саней, туда же положим их оружие. А павших ратников вы похороните в земле, и священник их отпоет… Но, если ты не согласен, можем сразиться, и пусть Бог нас рассудит. Вот только на этот раз в моих руках будет оружие!
Вожак промолчал, еще несколько секунд ломая меня взглядом, но после этой сечи меня, наверное, уже не проймет ни один взгляд. Усмехнувшись – по-простому, без злобы, – разбойник внятно произнес:
– Хорошо, берите раненых, их оружие и уходите. Павших мы предадим земле по христианскому обряду.
Закончив речь, он коротко кивнул. Я склонил голову в ответ – и, похоже, никто вокруг так и не понял, как страшно мне было в эти мгновения… Неожиданно разбойник вновь обратился ко мне, заставив внутренне вздрогнуть:
– Как твое имя, гридь?
Поборов мгновение слабости, я спокойно ответил:
– Андрей. Андрей Урманин… А твое?
Вожак хищно осклабился:
– Волк. Волк Полочанин! Еще встретимся, варяг…
  
Глава 8
 
Май 1065 г. от Рождества Христова
Владимир-Волынский
– Так, значит, говоришь, ты платишь две гривны серебром только за то, чтобы мы с шумом выскочили из ворот города, после чего ушли в сторону перевалов?
– Верно.
– Позволь спросить, – мадьяр чуть приблизился ко мне, вперив в меня пристальный взгляд карих, кажущихся в полутьме корчмы черными глаз, – чего ради такая щедрость?
Я спокойно встретил его взгляд.
– Хочу отвлечь внимание. Хочу, чтобы погоня пошла за вами.
Джерго подался назад, откинув рукой полу накидки-сюра из светлого войлока, перетянутого через плечо и скрепленного на груди. Ох, как же долго я мучился, стараясь подобрать на торгах Владимира такие же накидки…
Мадьяр почесал выскобленный до синевы подбородок, потеребил длинный, вислый ус, лукаво улыбаясь, после чего с ехидством спросил:
– Ты нанимаешь меня ради того, чтобы воевода отправил погоню за нами? А что же мне мешает пойти к нему сейчас да все о вас рассказать?
Вопрос был логичен, ожидаем, и потому я даже не шелохнулся, его услышав.
– Пожалуйста, иди. Но денег ты не получишь. Ты и твои братья, Джерго, застряли в городе, проигрались в бабки [55]. Как ты теперь собираешься возвращаться домой? Начнешь купцов за воротами грабить? Но за это по вашему следу также пойдут, и коли возьмут, то пощады не жди. А если возьмут по моему поручению – так ты скажешь, что ничего не знал и ничего не делал. Или, в крайнем случае, назовешь меня. Продержаться нужно хотя бы один день, хотя бы день!
Мадьяр глубоко задумался, улыбка покинула его лицо. Между тем я продолжил:
– Ну а кроме того, что ты можешь сказать воеводе сейчас? Что купец дает тебе и братьям шесть гривен серебром только за то, чтобы ты по его команде покинул город? Твое слово против моего… Тебя же на смех поднимут, – я зловеще оскалился, – да и не прощу я тебе этого. Вызову на «Божий суд» да срублю буйну головушку с плеч, чтобы болтал меньше. А после и братков твоих вызову…
Джерго злобно оскалился, схватившись за кривую сабельную рукоять однолезвийного меча. Вообще-то его клинок меня сильно удивил: я, собственно, и не знал о подобном оружии в одиннадцатом веке, справедливо полагая, что палаш [56] в Европу завезли монголы.
  
– Что, рус, думаешь меня запугать?
И вновь напускное спокойствие моего голоса, с этакой ленцой брошенные слова сбили настрой мадьяра: