Собрание сочинений Яна Ларри. Том третий

Чтобы Раиса Ивановна не догадалась ни о чем, я нахально развалилась на парте и начала смотреть в глаза Раисы Ивановны с таким видом, будто нисколько не боюсь, что она меня вызовет. Я даже несколько раз подняла руку, будто бы умоляя Раису Ивановну вызвать меня к доске. Иногда это очень помогает. Когда кто-нибудь лезет с протянутой рукой, Раиса Ивановна поморщится недовольно и скажет: «Сиди, сиди! Вижу, что приготовила урок!»
К сожалению, сегодня такой номер не вышел.
Когда я подняла руку в четвертый раз, Раиса Ивановна кивнула головой и сказала:
— Сологубова хочет помочь? Ну, помоги! Ступай к доске! Попробуй исправить свою отметку!
Она подумала, наверное, что я хочу избавиться от двойки. А у меня так все и оборвалось внутри; щеки стали горячими, будто кипятком на них плеснули. Я и не помню даже, как встала, как оторвала ноги от пола.
— Смелей, смелей! — подбадривала Раиса Ивановна.
Я двинулась к доске, ничего не соображая. Лицо Раисы Ивановны расплылось в тумане, голова моя наполнилась странным шумом, и прямо в уши вроде чей-то голос будто зашептал быстро-быстро: «Птичка прыгает на ветке… раз… два… три… Нет, не три, а только кол!.. Единица! Единица! Пригодится единица…»
Я шла, пробираясь между партами, к доске, а мне казалось, будто классная доска сама двигается навстречу, и будто открывает она широкий, черный рот и хрипит злорадно: «Проглочу!»
Раиса Ивановна продиктовала задачку на то же правило, которое помогло девочкам и мальчишкам выполнить обязательство на 133 %. Только в этой задачке никто и ничего не собирал, а две бригады трактористов поднимали целину. Надо было выяснить, сколько гектаров вспахала каждая бригада, если обе вместе они выполнили план на 126 %.
Я умножала трактористов на гектары, бригады на проценты, потом складывала трактористов с гектарами и с процентами, делила полученное и на бригады и на трактористов, но правильного ответа не получалось. Я исписала цифрами всю доску вдоль и поперек, вымелила себя мелом с головы до ног и за всю свою работу получила двойку. Да еще какую двойку-то! Одним глазом и то не хотелось смотреть на нее.
Первая двойка, за пешеходов, была крошечная малюська. Почти совсем незаметная. Она так скромно устроилась в уголке дневника, будто зашла всего на минутку, взглянуть на мою пятерку по истории и на четверку по ботанике. Эта же двойка — за трактористов — развалилась нахально в дневнике и вытянула длинный хвост так, что занял он три соседние строчки. А чтобы показать, как удобно и как приятно ей находиться в моем дневнике, двойка положила безобразную голову на красивую пятерку по истории.
Я понимаю Раису Ивановну. Она, конечно, не могла поставить мне пятерку. Двойку я заслужила. Тут уж ничего не скажешь. Но даже заслуженную плохую отметку не очень-то приятно получить.
А во всем виновата Валя. Если бы она не зашла за мною, я решила бы задачку обязательно и тогда поняла бы и правило решения таких задачек. Дед-мороз тоже неизвестно откуда взялся. Если бы не он, я покаталась бы немножко и пошла домой. А он все время смешил, и я совсем забыла про уроки.
Ну почему мне так не везет? Почему я такая несчастная?
18 марта
Сегодня День Парижской Коммуны. В школе будет торжественный вечер. Но я уже твердо решила никуда не выходить из дома. Пока не решу тридцать задачек или, по крайней мере, хотя бы десять, я и со стула не слезу. С двойками пора кончать.
Когда папа увидел, чем кончился мой матч с трактористами и гектарами, он покачал головою и вздохнул грустно: — Ловко! Крепенько учимся! Вторая уже? Ай, молодец! Вот бабушка-то обрадуется!
И больше ничего не сказал. Но можно ли сказать еще хуже? Если бы папа ругал меня, я тогда бы поняла, что он еще надеется на меня, верит мне. Но он же ни одного плохого слова не произнес. Неужели он думает, что я такая бестолковая, такая глупая, что на меня даже ругательные слова жалко тратить?
Никогда не поверю, что я глупая и что из меня так ничего и не получится. Уж я-то знаю себя. Способности у меня есть и не хуже, чем у других. Надо только подтянуться немного, взять себя в руки, как советует нам Раиса Ивановна. И я это сделаю. Я возьму себя в руки, докажу всем: и папе, и Раисе Ивановне, и самой себе, что стоит мне захотеть, как все будет хорошо и даже отлично. Буду сидеть, повторять правила и выучу их так, как никто еще не учил. Это мое самое твердое решение.
  
Я села за стол, но в это время Мурзик начал отвлекать меня, стал прыгать, кувыркаться, носиться по комнате как угорелый. Мне надо учить уроки, а он, такой эгоист, захотел играть со мной. Чтобы отвязаться от него, я прикрепила к шнурку клочок бумажки и стала бегать по комнате. Мурзик так смешно гонялся за бумажкой, что я хохотала, как сумасшедшая. Ему, конечно, это ужасно понравилось. Он же такой еще глупый! Совсем не понимает, как мешает мне заниматься. Такой бездельник! Если бы я не выкинула его из комнаты, он бегал бы весь вечер за бумажкой. Но я не могла допустить этого. Выбросив Мурзика за дверь, я села за стол так, чтобы можно было видеть себя в зеркало и следить за своим поведением. Это же очень удобно. Если начинаешь отвлекаться, в зеркале сразу становится все видно.
Я села, и тотчас же передо мною села… тоже я.
Так, так!
А между прочим, у моего второго «я» довольно симпатичное все-таки лицо. Правда, не слишком красивое, но все же ничего себе. Бывают лица и похуже. Во всяком случае, глаза довольно умные, волосы черные, а зубы белые. Я чищу их утром и вечером. Но, пожалуй, самое красивое у моего «я» — это бант. Однако что за безобразие? Красные губы раздвигаются, и «она» показывает мне язык. Мне? Себе? Ну, хватит! Будем серьезными!
Я щелкаю пальцем по курносому носу своего отражения в зеркале и говорю совершенно официально:
— Ну, уважаемый бантик, смотри, как работают по-настоящему!
Чтобы не думать даже о сегодняшнем вечере в школе, я разулась, положила туфли на самый верх шифоньера, сняла бант, чулки и раскрыла учебник.
— Итак, — сказала я басом, — начинается новая жизнь!
И в эту самую историческую минуту в квартире задребезжал звонок, потом в дверь моей комнаты кто-то постучал, а когда я крикнула «войдите», за дверью послышался голос дяди Васи:
— Не проживает ли у вас дама пионерского возраста, Галина свет Сергеевна, высокочтимый товарищ Сологубова?
— Проживает! Проживает! — закричала я и бросилась к двери.
Дядя Вася такой выдумщик! Он всегда придумывает разные веселости.
— Надеюсь, я попал в приемные часы? — спросил дядя Вася и, прижимая руку к сердцу, важно поклонился. — Тысяча извинений! Я не стал бы беспокоить такую серьезную даму, но кто-то требует вас к телефону!
Комната дяди Васи находится рядом с телефоном, и поэтому ему приходится почти всегда вызывать квартирантов к телефону. Но он никогда не скажет, кто вызывает, а говорит, будто звонят короли, артисты или разные другие знаменитости.
Он хотя и не молодой уже, а любит подурачиться, как школьник. Воображаю, какое у него было поведение, когда он учился в школе. Но у нас никто не обижается на дядю Васю.
Я побежала к телефону. Взяла трубку, приложила к уху.
— Алло! Откуда говорят?
А трубка захлебывается, хихикает, и в ней такой шум, будто соединили меня с большой переменой.
— Алло, алло! — кричу я. — Кто говорит? Я слушаю!
— Галка, это ты? Говорю я! Валя! Не узнала? Алло, алло! Подожди немного. Я сейчас успокою Лильку. Такая настырная, что просто ужас. Одну минутку!
В трубке послышался визг и рев.
— Алло! Галя, ты слушаешь? Извини, пришлось немного заняться воспитанием Лильки. Алло! Алло!
— Ну, я же слушаю! В чем дело?
— Понимаешь, — зашептала трубка, — это что-то ужасное… Приходи сейчас же ко мне. Я должна сказать тебе важную новость!
— Какую? Про что?
— Придешь — узнаешь! Это такая загадочная тайна — умереть можно.
— Скажи по телефону!
— С ума сойти! Кто же говорит по телефону загадочные тайны?