ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)

На возвышении, с которого обычно говорили старейшины, восседал Рёрик. Его лицо было непроницаемым, но пальцы сжимали резные драконьи головы на подлокотках кресла до побеления костяшек. Рядом с ним стоял Аскольд, его хищный взгляд скользил по толпе, выискивая малейшие признаки смуты.
Стрибог, облаченный в черное, с лицом, искаженным религиозным экстазом, метался между кострами, вскидывая руки к небу и выкрикивая заклинания на древнем, непонятном языке. Он призывал Перуна, прося его явить свою волю в очищающем пламени.
  
Игоря вывели на середину площади, к самому началу огненного коридора. Он был бледен, но спокоен. Его руки были свободны. В правом кармане его поношенных штанов лежал небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Пальцы сжимали его так, что ногти впивались в ладонь.
Он видел лица в толпе. Ненависть Стрибожьих приспешников. Страх обывателей. Мольбу в глазах Ратибора, которого Булат и Хергрир держали сзади, не давая броситься вперед. Холодную отстраненность Хергрира. И тяжелый, оценивающий взгляд Рёрика.
*«Он ждет. Смотрит, выдержу ли я его испытание. Сломаюсь ли. Сгорю ли. Или... сотворю чудо, которое окончательно привяжет меня к нему. Все по плану. Только план теперь мой, а не его».*
Стрибог закончил свои заклинания. Он повернулся к Игорю, и его рука, костлявый перст, дрожа от напряжения, указала на огненный проход.
— Иди, осквернитель! — его голос прорезал гул толпы, словно нож. — Иди на суд богов! Да свершится их воля! Если ты чист — они примут тебя! Если же ты виновен в чернокнижии — пламя испепелит твою скверную плоть!
Тысячи глаз уставились на Игоря. Площадь замерла. Слышен был лишь рев огня и прерывистое дыхание самого Игоря. Жар от костров обжигал ему лицо, слепил глаза. Пройти между ними значило получить страшные ожоги, даже если боги «примут» его.
Сделал шаг вперед. Но не к огню. Он шагнул в сторону, к краю площади, где валялось несколько пустых глиняных кувшинов, оставшихся после какого-то пиршества.
— Я не пойду между твоих костров, жрец, — его голос, тихий, но отчетливый, прозвучал звенящей тишиной на всю площадь.
Стрибог остолбенел. Рёрик нахмурился. Толпа ахнула от такой дерзости.
— Что?! — прошипел жрец. — Ты отказываешься от суда богов?!
— Нет, — Игорь наклонился и поднял один из кувшинов. Он был грубым, толстостенным, с узким горлышком. Идеально. — Я просто предложу им... другого судью.
Он повернулся спиной к кострам и ко всем собравшимся, отгораживаясь от них своим телом. Быстрым, отработанным движением он развязал свой мешочек и начал засыпать в кувшин его содержимое. Сначала уголь, потом серу, потом селитру. Пропорции, которые он перепроверял в уме десятки раз.
— Что он делает? — пронесся шепот по толпе.
— Колдовство! На глазах у всех творит черный обряд!
Игорь не обращал внимания. Он достал из другого кармана длинный, скрученный из пеньки фитиль, пропитанный той же селитрой. Вставил его в горлышко кувшина, оставив снаружи длинный конец.
Потом он развернулся. В его руках был теперь не просто кувшин. Это была примитивная, но смертоносная граната. И театральная пиротехника.
Он встретился взглядом с Рёриком. В глазах конунга читалось напряженное любопытство. Стрибог что-то кричал, но Игорь уже не слушал.
Чиркнул о подошву сапога зажигалкой. Маленькое, ровное пламя вспыхнуло на ветру. Он поднес его к концу фитиля.
Раздалось шипение. Искры побежали по веревке, скрываясь внутри кувшина.
На площади воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на шипящий кувшин в руках Игоря, не понимая, что должно произойти.
Он отступил на несколько шагов, поднял кувшин над головой и швырнул его в пустое пространство в центре площади, подальше от людей.
— Ваши боги молчат! — крикнул он. — Послушайте же моего!
Фитиль догорел.
*** ******
Тишина, повисшая над площадью, была оглушительной. Она длилась одно долгое-долгое сердцебиение, в течение которого шипящий фитиль скрылся внутри глиняного кувшина, словно змея, уползающая в нору.
И тогда мир взорвался.
Это был не просто звук. Это был физический удар, обрушившийся на площадь, сокрушающий и всепоглощающий. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки **ХЛОПОТ**, от которого содрогнулась сама земля под ногами. Он не имел ничего общего с раскатом грома или треском горящего дерева — это был звук самой материи, разрываемой на части, рождение нового хаоса.
Вслед за звуком пришел свет. Ослепительная, короткая, яростная вспышка, на мгновение превратившая ночь в день и выжегшая на сетчатках у всех, кто смотрел, силуэт разлетающегося кувшина.
Глиняный сосуд не разбился — он испарился, превратившись в облако мелкой, острой пыли и осколков, с свистом разлетевшихся во все стороны. В центре площади, где он только что лежал, зияла небольшая, но зловещая воронка, из которой поднимался едкий, желтоватый дым, пахнущий серой и гарью — запах, незнакомый и оттого еще более пугающий.
Эффект был мгновенным и абсолютным.
Люди в первых рядах с криками ужаса повалились на землю, закрывая головы руками, как от удара невидимой булавы. Женщины завизжали, пронзительно и безумно. Дети расплакались, не понимая, что происходит, но чувствуя всеобщую панику. Даже бывалые воины Хергрира инстинктивно присели, хватаяcь за оружие и дико озираясь, ища невидимого врага.
Стрибог, стоявший ближе всех, отшатнулся так резко, что споткнулся о собственную рясу и тяжело грохнулся навзничь. Его лицо, еще секунду назад искаженное торжеством и религиозным экстазом, теперь выражало первобытный, животный ужас. Его рот был открыт в беззвучном крике, но никакого звука не издавал. Вера в его богов, в целую жизнь, посвященную служению, в одно мгновение столкнулась с чем-то, что не укладывалось ни в какие, даже самые темные, рамки.
Рёрик вскочил с своего резного кресла, словно его подбросило невидимой силой. Его железное самообладание, годами выкованное в боях и интригах, дало глубокую трещину. Его глаза были широко раскрыты, а рука непроизвольно легла на рукоять меча — жест беспомощный и бессмысленный перед лицом случившегося. Он смотрел на дымящуюся воронку, потом на Игоря, стоящего невредимым в эпицентре этого безумия, и в его взгляде читалось не просто изумление, а шок. Глубокий, потрясающий основы мировоззрения шок, от которого кружилась голова.
Игорь стоял, слегка расставив ноги, его уши закладывало от взрыва, в висках стучало. Он чувствовал знакомый, горький запах пороха — запах его «бога», запах его отчаяния и его триумфа. Он видел результат, видел панику, видел страх, затопивший площадь, как волна. И видел, как рушится стена слепой веры, которую с таким тщанием возвел жрец.
Он сделал шаг вперед, и скрип гравия под его подошвой прозвучал невероятно громко в наступившей тишине. Его голос, хриплый от напряжения и вдыхаемого дыма, прозвучал в оглушенном пространстве, нарушаемой лишь всхлипами и приглушенными стонами.
— Вы хотели суда богов? — он медленно обвел взглядом остолбеневшую толпу, потом перевел его на Стрибога, который, сидя на земле в своей запачканной пылью рясе, не мог оторвать от него испуганного, почти детского взгляда. — Вы требовали, чтобы они явили свою силу? Что ж... вы ее увидели. Во всей ее мощи.
Он указал рукой на дымящуюся воронку, и жест этот был полон нечеловеческого достоинства.
— Ваши боги шлют вам дождь и засуху, требуют жертв и молений. А мой... — он сделал театральную паузу, чувствуя, как каждое его слово вбивается в сознание сотен людей, — ...мой бог только что говорил с вами языком грома. Чей голос был громче и весомее, жрец? Чье знамение не оставляет места для сомнений?
  
Стрибог не нашелся, что ответить. Он мог часами говорить о гневе Перуна, о знамениях и проклятиях, о шепоте духов в листве деревьев. Но он не мог объяснить того, что только что произошло на его глазах. Никто не мог. Это было за гранью понимания.
*** *** ***
Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее самого взрыва. Она длилась несколько секунд, густая, оглушённая, наполненная лишь шипением оседавшей пыли и едким, тошнотворным запахом серы. Люди стояли как вкопанные, их мозг отказывался обрабатывать случившееся, цепляясь за обломки прежней реальности.