Спаситель (СИ)

Безхвостьев отпил воды из баклаги, не спуская глаз с воеводы.
– И еже писано в овой фигуре? – спросил он.
– Писано в ней, Федор Ильич, что Филипп Завадский – купец Красноярского уезда нарекаемый волею торговати с джунгарами казенным товаром уездным воеводой Мартемьяном Захаровичем…
Безхвостьев и Голохватов вдруг засмеялись, как две чайки-хохотуньи, да так одинаково, что Рогаткин и Пекшин с удивлением на них посмотрели.
– Тьфу ты черт! – сквозь смех сказал Безхвостьев, – А я-то грешным делом думал того жирного тартыгу давным-давно вздернули да скормили свиньям, а он боле гляжу в гору пошел – воеводствует ни даже тебе в Красноярске.
– Чаю, Федор Ильич, не без поспешествования [помощи] нашего деятельного истня [друга]. Спелись, чужеяды! А слухи убо давно броднят еже Мартемьянку того уж везли в кандалах в Томский гради на дознание, да на караульный обоз напали разбойники, стрельцов порубили, а после объявился он уже не приказчиком, а воеводою.
Безхвостьев вскинул брови и покачал головой.
– Не ведаю, господа, – осторожно вмешался Пекшин, – сами разумеете, мне такие домыслы не по чину, а в фигуре писан посем наказ выдавать красноярскому купцу по первому запросу – землю для торговых нужд, лошадей, брашна да работных людей. – Пекшин развел руки. – Коли вы свой вид имеете, расскажу все и людям моим накажу все молвить, еже бо ведают, обаче же яко нарушить волю княжескую – уж поймите…
– Ладно, – сказал Безхвостьев, – давай начистоту. Ты знаешь кто я?
Пекшин поклонился.
– Уж мне ли не ведать, Федор Ильич.
– Есть у этого змия тут свои люди?
Голохватов впился взглядом в Пекшина, понимая, что это первый проверочный вопрос боярина и, если воевода облажается – не сносить тому голову. Но Пекшин не облажался. Чуть склонив голову набок, он вымолвил осторожно:
– Чаю… есть.
– Ты их не знаешь?
– Овый человек… купец, он убо не дурак, батюшка, и зело богат, еже кольми я ни егда не видывал. Людей соблазнить ему несложно.
Безхвостьев беззвучно оскалился.
– А есть ли у тебя человек из служилых про кого руку на сердце положа пред Богом поклянешься, еже можешь ему доверять?
– Аз доверяю дьяку и подьячему по брашным делам Мандраилову, зане коегаждо с полжизни ведаю, а ежели вру, то голову мне, старому дураку – с плеч долой, ибо иного боле не надо и грош цена всей моей жизни.
Этот ответ очевидно понравился Безхвостьеву. Понравился он и Голохватову.
– Дьяк не подойдет, – задумчиво произнес боярин, – а с Мандраиловым своим собери нам встречу, да токмо еже бы ни одна живая душа о том не ведала! Уразумел?
Пекшин низко поклонился.
***
Казаки и стрельцы заняли почти все строения в остроге и вокруг него. Местные ощутили притеснение. Больше всего доставалось дворне и казенным холопам, но порой прилетало и служилым. Кое-кого избили, кого-то даже до смерти. Подьячий Олег Натанович Суконщиков спешил ранним морозным утром в приказную избу и вынужден был протискиваться меж телами греющихся у костров нетрезвых стрельцов и казаков. Дело это было непростое – то и дело кто-нибудь толкал его будто невзначай каменным плечом, а иной раз кто-то шагал на него спиной будто не видя, а уже у самой избы сбили с него шапку. Суконщиков обернулся и увидел перед собою хохочущие усато-бородатые лица московских стрельцов. Шапка его лежала в луже перед ним. Никакого житья с ними в остроге. Уж надолго ли они тут? – думал Суконщиков, входя в избу и швыряя мокрую шапку на печь.
Почти все уже служилые были в съезжей избе, дьяк еще не пришел, и пока его не было все обсуждали только одно – когда же покинет их острог проклятый полуторатысячный отряд московского боярина Безхвостьева, который они уже прозвали меж собой «московскою ордой». Лица у служилых были невыспавшиеся, злые, помятые. Невеселые роптания пресекла неожиданно хорошая новость, которую озвучил подьячий по брашным делам Васька Мандраилов. Достав дерюжный чехол с гусиными перьями, он по привычке разложил их перед собой от меньшего к большему и сообщил вдруг, что случайно сведалось ему о том, что сей отряд прислан на поиски гостивших у них купца Филиппа Завадского и уйдет он скоро – ровно через три дня двинет за Шергинск, где, как якобы стало известно и прячется тот купец.
 
Суконщиков сощурил взгляд, услыхав это, затем достал «осьмую» амбарную книгу, и прилежно работал весь день, записывая в нее приходы и расходы по зерну, перьям, дереву, валенкам и даже двум астролябиям. Только раз выходил он – на обед, странно помахивая высушенной шапкой перед лицом, будто на дворе было жарко, а не выл неприветливый ветер, швыряя в лицо колкие крупинки.
Вечером, придя домой и поев с женой и детьми каши, Суконщиков достал из сундука заячий тулуп, надел его, затем взял палку – отбиваться от собак, прихватил зачем-то снегоступы на ужах и поспешил в темноте дорогой, ведущей в кабак.
В непроглядной тьме за ним двигались двое, следившие до того за его избой. Суконщиков был осторожен, он часто останавливался, прислушивался и даже принюхивался, но никогда бы не догадался, что за ним в эту минуту наблюдают, поскольку эти двое были мастерами своего дела и несмотря на недюжинные габариты, умели двигаться бесшумно и незаметно. У дома каждого подьячего Селенгинского острога караулила сегодня подобная парочка, но вот какая беда для Суконщикова – только он побрел куда-то во тьму на ночь глядя.
Добравшись до разъезда, Суконщиков по очертаниям знакомых деревьев свернул не к трактиру, а на дорогу, ведущую к Гильберскому острогу – странный выбор для пешего человека, ведь до первого яма по ней пятнадцать верст, однако Суконщиков пройдя около полсотни саженей свернул на едва заметную тропинку, ведущую к сгоревшей мельнице. В тишине раздался тихий крик неясыти.
Суконщиков замер во тьме, пока не услышал едва слышный треск ветки впереди. Он вздрогнул, задышал часто и тут же тьма перед ним как будто стала гуще.
– Говори, почто звал?
Судя по голосу человек стоял прямо перед ним, в паре метрах. Суконщиков узнал голос и облегченно вздохнул.
– Слухом быти, сегодня наш подьячий Мандраилов поведал еже боярский отряд через полтретья дни двинет на Шергинск, искать онамо твоего хозяина.
– Отнюду ему ведомо?
– Мандраилов попусту плюскать не станет да к тому же близок к воеводе нашему. Мое дело тебе сказать, а ты уж решай яко важно аль нет.
– На Шергинск стало быть? – в голосе послышалась задумчивость.
– Говорят за ним в отайном месте у тунгусов скутается Филипп.
Человек, которому Суконщиков передавал информацию, насторожился вдруг, повернулся, стал вглядываться во тьму, а потом прошипел, напугав подьячего:
– Ты, сука, кого приволок за собою?!
– Ась? – не понял Суконщиков.
В ту же секунду человек сорвался с места, но скрыться не успел – на обоих налетели две громадные тени, сшибли с ног, придавили к земле, заломили руки.
***
В трапезную, где мирно вечеряли боярин Безхвостьев (вареная морковь с солью) и рыжебородый Голохватов (таежный суп с подберезовиками) ворвался Рогаткин, бешено вращая глазами. Не привыкший еще к буйному характеру Коротышки, Безхвостьев замер на секунду, держа у рта кусок моркови.
– Прости, Федор Ильич, – поклонился ему Рогаткин одним наклоном головы, – обаче не время вечеряти – дело не ждет! Ин дай мне волю самолично пытати сый чужеядов – клянусь через час запоют голуби!
– Целый час? – удивился Безхвостьев.
Рогаткин нахмурился, почувствовав подвох, а Голохватов ухмыльнулся.
Безхвостьев вытер руки о белоснежное полотенце, кинул его на тарелку и поднялся.
– А ну пойдем, дорогой Перпетуй, – ласково сказал он по-отечески кладя руку на плечо Коротышке, который едва доставал ему до груди, – нету у нас часу. Еже они разбойники рафленые? Простой люд, ин да не к месту зде твое лютование.
Сопровождаемые низкими поклонами казаков и стрельцов Безхвостьев с Рогаткиным вошли в пыточную избу, где лежали связанные по рукам и ногам словно свиньи на палубе Суконщиков и человек Комара Львовича – Архип.