Персонаж. Искусство создания образа на экране, в книге и на сцене

Вера и скепсис 
Вера возводит иллюзию в ранг истины. Расхожие убеждения типа «в людях больше хорошего, чем плохого», «Конституция – воплощение идеального политического устройства», «вселенной правит Бог» и «мой народ превосходит твой» сплачивают общество. Когда действительность все же развенчивает иллюзию, общественная вера угасает, единство сменяется расколом, вспыхивает бунт. Однако после революции общество объединяется заново – вокруг более убедительной иллюзии – и строит институты, которые заменят прежнюю веру новым заблуждением.
  
Хорошо представляя себе этот цикл, писатель Джозеф Конрад делил своих персонажей на две категории – идиотов и каторжников. Идиоты верят в иллюзию и становятся ее рабами. Конрадовские идиоты бывают и героями, и главными врагами, и суперпатриотами, и суперзлодеями.
Каторжники не обманываются по поводу иллюзий, они видят в них утешительный обман, которым мы защищаемся от равнодушной, враждебной, хаотичной вселенной. Конрадовский каторжник считает любые действия бессмысленными и очень часто выступает пассивным/реакционным персонажем фильмов, пьес и книг, построенных на рассуждениях.
Автор между тем должен как-то выкручиваться: вера вдохновляет людей на что-то достойное, сюжетная история претворяет убеждения в жизнь. Персонаж, лишенный веры, может разве что постоять как статуя.
Представьте себе, например, хронического скептика, убежденного, что верят во что-то только дураки. Он лично никому и ничему не доверяет. Сам он не делает ничего, только глумится: его единственное качество – саркастическое остроумие. Из такого каторжника может получиться забавный напарник или главный герой рассказа, но полноценное повествование он на себе не вытянет. Чтобы запустить действие, мотору истории необходим заряд веры.
Поэтому, если скептику полагается своя история, наделите его верой, а чтобы усложнить образ, противопоставьте ей что-нибудь. Можно, например, подвергнуть испытанию его взгляды на сверхъестественное. Верит ли он в существование всевышнего? Будучи циником, он, скорее всего, окажется агностиком, считающим, что единственная логичная позиция применительно к существованию бога – подвергать сомнению и теизм, и атеизм. В этом вопросе он непоколебим – пока вдруг не влюбляется в верующую и не начинает сомневаться в своих прежних представлениях. Во что он будет верить или не верить в итоге? Вот теперь, независимо от того, как все повернется, он становится интересным человеком, с потенциалом для собственной истории.
В каждом из этих примеров исследуется только одна преобладающая грань, однако в одном персонаже может легко уживаться множество внутренних противоречий – как в Одиссее и Тони Сопрано. Собственно, стремление современных авторов замахиваться на продолжительные сериалы с часовыми сериями просто требует от персонажей неисчерпаемой многогранности, чтобы и через пять лет после появления перед зрителем в герое еще оставалось достаточно неизведанного и способного их поразить.
Список конфликтующих противоречий человеческого сознания кажется бесконечным. Возьмите первый пришедший в голову эпитет, подберите к нему антоним – и вот вам зародыш для грани характера персонажа: независимый/зависимый, невротик/уравновешенный, экстраверт/интроверт, покладистый/строптивый, открытый/закрытый для всего нового, сознательный/безалаберный и так далее, насколько у вас хватит воображения[90].
Конфликт в сознании и в подсознании 
Я предпочитаю называть самое глубинное «я» подсознательным, а не бессознательным. Второе, на мой взгляд, из-за этого «без-» воспринимается как нечто апатичное, коматозное, бездумное, безжизненное, словно камень. Тогда как на самом деле в этой глубочайшей из наших глубин обитает активное когнитивное подсознание. Собственно, на то оно и «ПОДсознание»[91].
По ночам подсознание просачивается на сознательный уровень, принимая облик различных символических объектов и абсурдных сюжетов сновидений. Днем же это скрытое «я» в своей невидимой и неслышной глубине вовсю подогревает желания, которые сознание затем претворяет в жизнь.
Поскольку центральное «я» об этих подводных течениях не подозревает, персонажу кажется, что он сам управляет собственной жизнью. На самом же деле у руля не он. Кроме того, в нем обитает незнакомое ему скрытое «я». Как сказал Фрейд, «проявления, которые я замечаю у себя и не знаю, как связать с остальной моей психической жизнью, как будто принадлежат кому-то другому».
Сознательная и подсознательная составляющая психики – это двоякий, неделимый, исполненный конфликтов конгломерат. Где заканчивается подсознание и начинается сознание? Когда персонаж начинает отдавать себе отчет в своих подсознательных желаниях? Когда сознательная привычка уходит в подсознание и становится неосознанной и инстинктивной? Четкой границы между этими областями нет. Далее по тексту я буду их разделять, чтобы проиллюстрировать принципы создания персонажа, однако вам в своей работе над многогранными образами придется каждый раз нащупывать границы заново, от персонажа к персонажу.
Противостоять антисоциальным, часто жестоким подсознательным побуждениям – это первоочередной элемент нравственной борьбы почти для любого сложного персонажа, который вам доведется создавать. Принимать темное нутро скрытого «я» вместе с его светлым ореолом – это первостепенный элемент самопознания. Свет, конечно, разглядеть легче. Чтобы сделать видимой тьму, нужно мужество.
Когда побуждающее событие нарушает жизненное равновесие сложного персонажа, у него одновременно появляются два желания: 1) осознанный предмет желания – конкретный объект или ситуация, которая, как ему представляется, восстановит равновесие, и 2) подсознательное, зарождающееся желание, которое годами таилось в глубине и теперь вот заворочалось.
Осознанный предмет желания 
Каждому хочется разумного контроля над своим существованием и влияющими на него событиями. Когда побуждающее происшествие выбивает жизнь из привычной колеи, у главного героя появляется закономерное желание восстановить статус-кво. Что для этого нужно сделать, поначалу может быть неясно, однако рано или поздно у персонажа зародится предмет желания – нечто, по его мнению, способное вернуть жизнь на прежние рельсы.
В зависимости от жанра предмет желания персонажа может быть материальным объектом – как труп, удостоверяющий гибель чудовища, в фильме ужасов вроде «Занозы» (Splinter), может быть ситуацией – как воссоединение семьи в драме вроде «Поправок» Джонатана Франзена или даже переживанием – как духовное преображение в сюжете становления вроде «Острия бритвы» Сомерсета Моэма.
В подавляющем большинстве историй сознательного стремления главного героя к объекту желания оказывается вполне достаточно, чтобы вытянуть сюжет.
Подсознательный предмет желания 
Когда терзаемый внутренними конфликтами сложный герой устремляется в погоню за предметом своего желания, нередко в игру включается и подсознание, подкидывая ему другое желание, противоположное. У подсознания имеются собственные потребности, и оно знает, что предпринять.
В результате побуждающее событие вызывает к жизни и подсознательное стремление – скрытую жажду, ищущую собственный предмет желания, который поможет унять давно дремлющую или безотчетную тоску. Подсознательное желание главного героя противоречит сознательному, и потому герой становится во многих смыслах своим собственным худшим врагом. Зарождающееся контржелание почти никогда (возможно, совсем никогда) не сосредоточивается только на физическом объекте. И снова в зависимости от жанра это контржелание будет либо ситуацией – допустим, связанной с главенством старшего брата или сестры над младшими в семейной драме (как сюжетная линия Скайлер и Мари в сериале «Во все тяжкие») – или переживанием, таким как трансцендентная, составляющая смысл жизни любовь в романтической истории, например, в «Мостах округа Мэдисон» (The Bridges of Madison County).