Персонаж. Искусство создания образа на экране, в книге и на сцене

Социальные конфликты 
Давайте теперь посмотрим на социальные структуры и борьбу персонажа на этом уровне существования.
Крупные институты со временем закостеневают, превращаясь в иерархические структуры такого масштаба, что те, кто в них состоит, практически перестают ощущать себя за что-то ответственными. Эти структуры превращают людей в роли и функции, распределенные по уровням пирамиды, у подножия которой власть отсутствует вовсе, на вершине ее в избытке, а посередине за нее борются, толкаясь локтями, карабкаясь вверх или срываясь на более низкие ступени. При всей стрессогенности эти системы не могли бы существовать, если бы принадлежащие к ним люди не принимали свои роли с такой готовностью. Так и есть – институты растят нас и воспитывают, обучают, поддерживают и формируют амплуа, которые мы выполняем.
  
Как показал Фредерик Уайзман в сорока с лишним документальных фильмах об институтах, те, кому удается подняться на вершину организации, обычно компетентны и предприимчивы, но совершенно очерствели сердцем. В итоге все институты, от правительств, корпораций и силовых структур до больниц, монастырей и семей, в какой-то степени низводят принадлежащих к ним людей до тех, кто уже мало похож на идеал человека. Большая ирония цивилизации заключается в том, что социальные структуры, избавляя нас от одной напасти (голодной смерти), подвергают другой (уязвляющее подчинение)[84]. И альтернативы у человечества нет. Институты необходимы, чтобы двигаться вперед на внешнем уровне, но расплачиваться за этот прогресс приходится на уровне внутреннем.
Идеология, которая правит институтами, варьируется от «я сторож брату своему» до «каждый за себя». На индивидуалистском полюсе спектра обитает хищнический капитализм. Эта система спекулирует на нашем тщеславии и жажде богатства и власти. Социопатия цветет там пышным цветом. Если от населения в целом социопаты составляют всего 1 %, то на Уолл-стрит их будет 10 %[85]. На противоположном же полюсе – «я сторож брату своему» – восседают тоталитарные власти и диктаторы, которые под прикрытием заботы полностью лишают своих граждан выбора. Там социопаты тоже чувствуют себя вольготно.
Между этими двумя крайностями располагаются меритократы – те, кто заслуженно стоит у штурвала, то есть трудолюбивые, умные, доблестные и так далее. Однако утвердившись на капитанском мостике, эти достойные люди втягивают за собой лестницу и превращают меритократию в олигархию. В Соединенных Штатах, например, богатые белые мужчины-протестанты написали Конституцию, затем создали промышленность и университеты, – но власть свою они строили на рабстве, законах Джима Кроу, антикатолицизме, антисемитизме, антииспанизме и антифеминизме[86].
Лишая человека индивидуальности, институты побуждают его делать то, чего в нормальном состоянии он бы делать не стал. Будет нормальный человек провоцировать незнакомца на самоубийство? Нет. Но как показало исследование самоубийств, совершенных на глазах у публики, собравшиеся зеваки часто образуют толпу, то есть ненадолго превращаются в институт, который своим присутствием побуждает стоящего на карнизе человека прыгнуть. Из года в год во время религиозных церемоний и спортивных мероприятий люди гибнут в давке, топча друг друга в охваченной паникой неуправляемой толпе единомышленников[87].
Чтобы как-то справляться с существованием институтов, персонаж с самого детства учится принимать разные социальные обличья, задающие направление его взаимодействия с окружающими. У каждого социального «я» имеется набор свойств, подходящих для взаимоотношений с различными институтами, с которыми сталкивается человек. С университетским преподавателем, своим раввином, сотрудником автоинспекции, начальником, соратниками по QAnon или армейским командиром он будет общаться совершенно по-разному.
Поэтому давайте выдадим персонажу полдюжины проявлений при исполнении ролей, которые ему придется играть в стрессовых и конфликтных ситуациях в рамках этих институтов: (1) робость при встрече с преподавателем, (2) смущение во время исповеди раввину, (3) заискивание перед сотрудником автоинспекции при обновлении водительских прав, (4) самоотверженность, когда он помогает начальнику разобраться с проблемой, (5) скептицизм при обсуждении теории заговоров в сети и (6) испуг, когда ему устраивает выволочку командир.
Из этих проявлений и черт складывается образ мягкого застенчивого человека, которого легко запугать и который нуждается в друзьях (он находит их в интернет-чате). Для роли второго плана где-то на периферии событий эта бесцветная характеристика, может, и сгодится, но как уже говорилось, чтобы занять центральное положение, необходимы противоречия, которые превратят качества в грани.
Допустим, так: оправдания, которыми он пытается разжалобить преподавателя, в разговоре с однокурсниками превращаются в уже утомившую всех похвальбу; на исповеди он смущается, описывая сексуальные извращения, которые втайне практикует; повалявшись в ногах у инспектора, он забирает права и, дав по газам, мчится лихачить дальше; если для начальника он готов последнюю рубаху с себя снять, то сослуживцы у него снега зимой не допросятся; циничная вера в теорию заговора проистекает из наивного убеждения, будто власть имущие знают, что делают; и наконец, страх перед командиром прорывается звериной яростью на поле боя. Вот теперь мы вправе рассчитывать, что обладатель таких граней вытащит нашу историю на себе и доведет до ошеломляющей развязки.
Личные конфликты 
В общественных отношениях ценятся последствия, в личных отношениях ценятся намерения. Когда облеченный общественной властью человек выбирает курс действий, всех интересуют результаты, а не искренность его намерений. В личных же отношениях искренность побуждений значит больше, чем результаты действия. Мы не простим инвестору финансовую ошибку, даже если он действовал с самыми благими намерениями, от любимого же человека мы стерпим обиду, надеясь, что он нанес нам ее не со зла.
Человеку плохо, когда он один, и хорошо, когда он окружен близкими. Разница между социальными и личными отношениями – в близости. Семьи, друзей, любимых связывают между собой общие мысли и чувства, которые обычно на публику не выносятся. Химия близости возвышает двух людей над их социальными ролями (допустим, они сослуживцы), переводя в другую плоскость – дружбы и взаимопонимания. Разумеется, в зависимости от характера участников этого союза близость может быть как наслаждением, так и мукой.
Двигаясь от детства к зрелости, центральное «я» вырабатывает свои, индивидуальные, особенности в ходе целого спектра переживаний – от одобряющей, яркой близости, полной любви, с одной стороны, до унижающей, холодной и крайне жестокой близости, с другой. Двое людей, как мы довольно часто наблюдаем, вполне могут долгое время существовать в личных отношениях – отец и сын, например, – без всякой близости, только меняя расстановку сил в паре. То же самое относится к деловым партнерам, которые никогда не станут приятелями, и чужим друг другу людям, которые никогда не станут парой.
На личном уровне бурлят самые глубокие чувства. Именно поэтому драмы, разыгрывающиеся вокруг личных катастроф, берут за душу больше, чем повести о социальных конфликтах: сравните «Макбета» и «Кориолана», «Отелло» и «Зимнюю сказку», «Короля Лира» и «Юлия Цезаря».
В отношениях с каждым близким другом, родственником, любимым человеком у персонажа вырабатывается та его версия, которую он один, без них не выработал бы. Если эти близкие отношения закончатся, он потеряет не только любимого, но и ту свою ипостась, которую этот любимый человек вдохновлял.
  
Чтобы расширить метод обогащения образа, который я использовал на физическом и социальном уровне, на этот раз добавим сложности трем персонажам, противопоставив той или иной внешней характеристике модель поведения в близких отношениях.