Ночь для двоих

— Поторопитесь, дорогая, — сказал он. — Мы должны спешить. Уже четверть одиннадцатого.
— Четверть одиннадцатого? Вы уверены?
— Конечно. — Вир извлек из кармана часы и показал ей: — Вот, можете убедиться.
— А ваши часы точны? — Она ни в чем не была уверена, когда речь шла об этом человеке.
— Только сегодня утром я их проверил по звону Биг-Бена.
Элиссанда потерла пальцами висок. Она что-то забыла? Что именно?
— Тетя! Господи, помилуй, она умрет от голода! Или от страха! Проснулась в незнакомой обстановке, а меня нет!
— Что вы! С ней все в порядке. Вы оставили ключи от ее комнаты на столе, так что я уже навестил ее. Мы даже вместе позавтракали.
Этот человек шутит. Он забывает, что должен сменить испачканные панталоны, дойдя от гостиной до своей комнаты. Как он может помнить о ее тете?
— Я пригласил ее поехать вместе с нами с визитом к вашему дяде, но она...
— Прошу прощения? — У Элиссанды так сильно закружилась голова, что пришлось сесть. — Я думала... мне показалось, вы сказали, что мы сегодня едем с визитом к дяде?
Да, конечно.
Она не могла говорить. Охваченная ужасом, она могла только смотреть на него.
Маркиз похлопал ее по плечу.
— Не беспокойтесь. Ваш дядя будет в восторге. Вы же исключительно удачно вышли замуж, хотя и слишком долго засиделись в девицах. Вы же понимаете, что я маркиз, а значит, человек, занимающий высокое положение и очень влиятельный.
— А моя... — Элиссанда запнулась, — моя тетя, миссис Дуглас, что она сказала?
Вир продел ее руки в рукава блузки.
— Ну, я сказал, что мы будем счастливы, если она согласится нас сопровождать, но, насколько я понял, она слишком устала после вчерашнего путешествия. С непривычки, наверное. Она сказала, что предпочла бы сегодня отдохнуть.
Элиссанда даже не заметила, что маркиз застегивает на ней блузку.
— Я так и думала, — сказала она. — Но неужели вы не понимаете? Я не могу ее оставить. Она плохо себя чувствует в мое отсутствие.
— Ничего подобного. Я познакомил ее со своей экономкой, и они отлично поладили.
— С вашей экономкой? — Откуда у него экономка? У такого придурка и дома-то быть не может. За последние тридцать шесть часов она неоднократно думала о том, где он живет и с кем.— Ваша экономка в городе?
— Конечно. Я обычно не закрываю городской дом до начала сентября.
У него есть дом в городе, а они живут в отеле?
— Я бы хотела повидаться с тетей. — У Элиссанды не было веры в то, что он способен нанять хороших слуг.
Однако она была приятно удивлена, познакомившись с миссис Дилвин. Это была пухлая коротышка лет пятидесяти или чуть меньше, немногословная и педантичная. Она записывала в тетрадь все, что произошло после ее прибытия в отель в восемь часов утра: количество жидкости, поглощенное тетей Рейчел, все визиты в уборную и точное число капель опия, принятых ею. Элиссанда отметила, что тетя приняла на три капли больше, чем обычно, вероятно, чтобы ослабить ужас, вызванный предложением лорда Вира вернуться в Хайгейт-Корт.
— Я же вам говорил, — сказал супруг, — миссис Дилвин прекрасно справится с вашей тетей. Она меня безбожно балует, стоит мне хотя бы раз чихнуть.
— Моя мама последние два года своей жизни была прикована к постели. Лорд Вир был настолько добр, что позволил ей жить в моих комнатах, и я могла заботиться о ней, — сообщила миссис Дилвин.
— Мне она нравилась, — заявил Вир. — Она часто повторяла, что я самый красивый человек из всех живущих.
Так и есть, сэр, — сказала миссис Дилвин, как показалось Элиссанде, с неподдельной искренностью.
Лорд Вир улыбнулся.
Миссис Дилвин наклонилась к Элиссанде и шепотом спросила:
— Миссис Дуглас не страдает запорами? Моя мама страдала.
— Да, к сожалению, это у нее бывает, — сказала Элиссанда, — и еще она не любит овощи и ненавидит чернослив.
— Мама тоже не любила чернослив. Посмотрим, может быть, ей больше понравятся сушеные абрикосы?
— Спасибо, — изумленно пробормотала Элиссанда. Она не привыкла, чтобы кто-то делил с ней ее заботы.
Она даже не взглянула на тетю Рейчел, которая сладко спала, и вышла вслед за лордом Виром из ее комнат.
 
— Поторопитесь, иначе мы опоздаем на поезд.
Элиссанда сделала последнюю попытку отсрочить визит:
— А может быть, нам не обязательно ехать? Тем более так скоро?
— Обязательно. — Тон лорда Вира не допускал возражений. — Неужели вы не хотите, чтобы человек, вырастивший вас, познакомился с вашим замечательным мужем? Признаюсь, я взволнован. У меня никогда не было двоюродного дяди... или кем он мне приходится? Мы прекрасно уживемся, он и я.
Как художник Фредди был обязан своим становлением Анжелике. Именно она, увидев его карандашные рисунки, рекомендовала ему попробовать себя в акварели, а потом и начать писать маслом. Она осилила скучнейшую книгу о хроматографии масляных красок и изложила для него самые главные моменты. Она познакомила его с работами импрессионистов, давала читать журналы по искусству, которых в ее доме было великое множество.
Он никогда не мог работать, Когда кто-то находился рядом. Кроме нее. С самого начала она находилась рядом, обычно с толстой книгой, которую с увлечением изучала. Время от времени она зачитывала ему научное обоснование того, почему наличие свинцового сахара в краске приводит к быстрому потемнению картины, пикантный сонет Микеланджело, посвященный красивому молодому юноше, или рассказ о печально известном Салоне отверженных  [16]1863 года.
Так что работа с ней была бы чрезвычайно удобной и полезной.
Если бы не ее нагота.
Анжелика лежала на кровати, установленной в студии ее слугами, на боку, спиной к нему. Ее голова покоилась на руке. И читала «Сокровища искусства Великобритании».
Ее волосы были распущены и свободно падали на спину — роскошная грива, каштановая с примесью охры. Ее кожа светилась, и создавалось впечатление, что сияние идет изнутри. Изящные формы ягодиц заставляли Фредди сильнее стискивать пальцами карандаш, и это не говоря о ее груди и темном треугольнике внизу живота, которые отражались в установленном перед ней зеркале.
Ему приходилось поминутно напоминать себе, что его цель — искусство и прославление красоты. Привлекательность ее тела была такой же частью природы, как гладкая кора березы или залитая солнцем гладь деревенского озера. Фредди следовало думать о формах, цвете, игре красок.
Не получалось. Ему хотелось отбросить карандаш и бумагу, подойти к этому изысканному сочетанию форм и цвета и...
Он опустил глаза и уставился на свой набросок. Не помогло. Он уже сделал несколько зарисовок: общий план картины, волосы и профиль, средняя часть тела и то, что он видел в зеркале.
— Знаешь, Фредди, до возвращения из Франции я думала, что после интрижки с леди Тремейн ты стал мрачным и ожесточенным. А ты такой же, как был.
Это было в манере Анжелики — поднимать самые неожиданные вопросы. Фредди взглянул на девственно чистое полотно.
— Прошло много времени, Анжелика. Четыре года.
— Но ты вылечился?
— Она не была болезнью.
— Ладно, ты оправился от потери?
— Понимаешь, она никогда не была по-настоящему моей. — Он достал из коробки остро отточенный карандаш. — Думаю, я знал с самого начала, что у нас мало времени.
Он был по-настоящему счастлив с леди Тремейн. Но в их отношениях всегда присутствовал элемент тревоги. Когда она помирилась с мужем, его сердце было разбито, но он не озлобился, посчитав такой поворот событий не предательством, а окончанием прекрасного периода своей жизни.
Фредди перевернул страницу и сделал набросок ног Анжелики, желая иметь возможность провести ладонями по гладкой прохладной коже.
Леди Тремейн однажды сказала, что Анжелика влюблена в него. Фредди редко подвергал сомнению мнение любимой женщины, но именно это высказывание прозвучало, когда она уже решила помириться с супругом, а значит, хотела, чтобы Фредди тоже устроил свою жизнь. С кем угодно.