Развод. (не) наша дочь (СИ)

— Подожди, — хватает меня за руку, но тут же отпускает, испугавшись моего взгляда.
Не знаю, что я там транслирую, но вряд ли что-то для нее приятное.
— Нику я люблю очень, но возможности у меня не безграничны. Делала, что могла.
— Она истощена. Доктор сказал, ей не хватает питания, витаминов.
— А где я их возьму? Людка забирала все, что этот богатенький мажор ей слал. У нее там детки имеются, а жизнь за границей дорогая.
  
— И потому можно забить на того ребенка, что не с ней, так?
— У нее своих проблем хватает. Там ребеночек болеет и…
Устав слушать оправдания, таки открываю дверцу автомобиля.
— Ты же позволишь с ней видеться? — как-то с надеждой спрашивает она.
— По ее желанию. Если захочет — да.
— Но она же… — порывается снова схватить меня за руку, но получается только прикоснуться к ткани пиджака. — Что она понимает? Ребенок совсем.
— Добро и зло понимает, мама. Лучше некоторых взрослых.
Устав разговаривать, забираюсь в машину и громко хлопаю дверью, сразу устанавливая блокировку, и не зря, потому что мама не теряет возможности, подходит, дергает ручку.
— И что все? — вопит. — Так уедешь?
— Денег не дам, — говорю холодно, приоткрыв на пару сантиметров окно.
Уезжая из двора, в котором некогда бегал пацаном, не испытываю никаких чувств, кроме облегчения. Уже на выезде на шоссе звонит телефон.
— Давид Александрович? — звонит врач Ники.
— Да.
— Вы можете сейчас приехать в больницу?
— Что-то срочное?
— Дело в том, что здесь объявился отец Вероники и требует впустить его к ней.
— Удерживайте любыми способами. Буду через пятнадцать минут.
  
Глава 17
 
— Я, конечно, знала, что у тебя не все дома, но не думала, что настолько, — не скупится на выражения сестра.
— Милка! — недовольно восклицаю в трубку.
— А что Милка?! Это ребенок любовницы, а ты там вокруг нее ошиваешься.
— Ну хватит.
— Нет, не хватит! Кто тебе еще правду скажет? Признавайся, Назар тебя там силой удерживает?
— Никто меня не удерживает.
— Тогда не понимаю. Что ты там забыла?
Объяснить сестре, почему я остаюсь в больнице с ребенком Назара, очень сложно, не раскрывая всех карт. А рассказывать ей правду сейчас — все равно что признаться, что я сумасшедшая. Сестра после случившегося и так частенько на меня посматривает с сомнением. Все-таки мое признание, что мы решили не заводить детей, сильно ее подкосило. Я, всегда мечтавшая о ребенке, просто не могла такое решить, и первое время Милка пыталась мне это доказать. Говорила, что я плохо подумала или вообще поддалась на уговоры Назара. А теперь я остаюсь с его дочкой от другой женщины в больнице. Мила наверняка уже просматривает телефонные номера психиатров.
— Я потом тебе все расскажу, хорошо? Просто поверь мне. Я не сошла с ума, так надо. Я должна тут остаться.
— Ладно. Но если завтра ты не явишься и не расскажешь мне все, клянусь, я выведаю, в какой больнице ты находишься, и заберу тебя оттуда силой!
Ее слова звучат больше как анекдот, чем попытка надавить. Все же Милка не умеет злиться, она даже голос с трудом повышает на кого бы то ни было. Я всегда ей говорю, что она станет прекрасной матерью, но она лишь отмахивается и утверждает, что рожать в наше время не от кого. Генофонд перевелся! Но это лишь до поры до времени, я уверена, что она встретит того самого, с которым ей захочется создать семью.
— Родители Назара, кстати, тоже волнуются. Они мне уже звонили, спрашивали, в чем дело и все ли с вами в порядке.
— Да, мне тоже звонили, но я не стала отвечать.
— Ни ты, ни он, поэтому они нашли меня.
— Тебе лучше всех удается их успокаивать.
— Подлиза.
— Любимая сестричка, — произношу в трубку елейным голосом.
— Ой, все, пока, сил нет тебя такую слушать, — уверена, что сестра сейчас улыбается, как делает всегда, когда я начинаю ее хвалить.
Милка отключается, а я поворачиваюсь к Нике и встречаюсь с ней взглядом. Поразительное сходство с Назаром не может не бросаться в глаза. Я не видела ту женщину, с которой мой муж переспал, и не могу даже предположить, есть ли в Нике хоть что-то от нее, но примерно так я представляла нашу с ним дочь. И очень трудно сейчас напоминать себе, что первый тест был отрицательным, значит, и второй вряд ли покажет другой результат.
— У тебя есть сестра? — спрашивает Ника.
— Подслушивать нехорошо.
— Я просто проснулась, — тушуется девочка, и мне вмиг становится стыдно за то, что я ее одернула.
— У меня не совсем обычная сестра. У нас разные мамы и папы, но мы выросли вместе.
— Это как? — с интересом подтягивается на кровати, чтобы сесть.
— В детском доме.
От сочетания этих двух слов у Ники на лице появляется нескрываемый ужас. Она даже вздрагивает, словно ее ударили, и подтягивает коленки к подбородку.
— Ты знаешь, что это?
— Да, — активно кивает. — Бабушка меня туда отвозила, чтобы показать, где я буду жить, если не начну ее слушаться.
У меня внутри такая буря эмоций поднимается, я едва сдерживаю рвущиеся наружу возмущения. Это какой же стервой нужно быть, чтобы так поступить с родной внучкой — отвезти в детский дом и сказать, что она отправится сюда? В голове не укладывается, как этой женщине такое вообще пришло в голову.
— На самом деле там не так плохо, как тебе рассказывала бабушка, — пытаюсь сформировать у Ники нормальное восприятие детского дома, хотя надеюсь, что она никогда там не окажется. Просто ужас на ее лице отзывается дрожью в моем теле. Не хочу, чтобы она боялась. — Мы с Милкой сдружились, выросли, у нас были хорошие воспитатели.
— Но не было мамы.
— Не было, но мы не отчаивались.
— А где твоя мама?
— Ее уже нет в живых. Она была не очень хорошей мамой, так что я не сожалею о ее уходе.
— И я, — неожиданно признается Ника. — Я помню маму, но она мне никогда не нравилась. Она меня била и кричала. Говорила, что я отродье.
С трудом удерживаю себя в руках, лишь бы не прижать Нику к себе. Я и так чувствую, что привязываюсь к девочке все сильнее и сильнее. А от ее слов на душе становится лишь тяжелее. Разве можно так обзывать собственного ребенка? У меня от рассказов Ники душа болит, а ее родная мать и бабушка смели над ней издеваться. Ну хоть Давид вроде бы нормальный, хотя времени на воспитание девочки, да и умений у него нет. Спихнет ее на нянь и учителей, и все. Даже не представляю, какое будущее ее ждет в этом случае.
— Теперь у тебя есть дядя, и он кажется неплохим человеком. Как тебе кажется?
Ника пожимает плечами и грустно смотрит в окно. Прежде мне не доводилось видеть детей, во взгляде которых читался бы отнюдь не положительный опыт прожитых лет. Но это, наверное, потому что детей, которых бы называли отродьем, я не знаю. Так что этот ее взгляд прибивает меня к месту намертво.
Я даже не сразу слышу шум за дверью и обращаю внимание лишь на то, как эта самая дверь распахивается. С грохотом отлетает в сторону. Я вздрагиваю, Ника моментально укрывается одеялом с головой. На пороге — Назар, за спиной которого собралась дюжина медсестер и парочка врачей.
— Вам нельзя сюда! — пытается донести до него кто-то из медицинского персонала.
— Здесь моя жена и моя дочь. Почему это мне нельзя? — басит так, что у меня все обрывается. Не помню его таким. Не помню, чтобы он когда-либо так злился.
— Что происходит, Назар?
Поднявшись с кушетки, иду к нему.
— Что за цирк?
— Цирк? — выдает со злостью. — Ты села в машину черт знает к кому, а цирк устраиваю я?
  
Вижу, как персонал за его спиной прячет взгляды, явно не желая наблюдать семейную драму. Да и вряд ли тут такое часто происходит. Детское отделение частной клиники нельзя назвать сборищем неблагополучных родителей. Так что мне становится стыдно за поведение Назара. И за то, что он втягивает в это меня.