Патриот

Любой бизнес, от маленького магазина до завода, имел «крышу». «Крыша» — главное слово девяностых. На второй минуте обсуждения любого предпринимателя звучал вопрос: «А кто его крыша?» Преступные группы образовывались по самым разным принципам — по территориальному (разные там «подольские» и «солнцевские»), по наличию боевого опыта («афганцы»). Ещё были спортсмены — наверное, самая многочисленная группа. Все борцы, боксёры и так далее поголовно подавались в бандиты, а боксёрские залы были прямо кузницей кадров. Наконец, были «синие». Так называли олдскульную преступность с их доперестроечной тюремной иерархией и татуировками — потому они и были «синими».
Вся страна обсуждала бандитские войны, противостояние между «синими» и спортсменами и тому подобные увлекательные вещи. Россию захлестнула волна шансона — если подумать, это русское кантри.
  
Глава 6
 
Учёба в университете мне не нравилась. Я, безусловно, не ожидал, что в реальной жизни она будет выглядеть как студенческие вечеринки из американских фильмов, но разочарование приносило буквально каждое направление университетской жизни.
Во-первых, вечеринки и разгул. Они были, конечно, но вид имели чаще страшный и неловкий. Я с самого начала попал в компанию ботаников, несмотря на не слишком «ботанический» внешний вид. Мне всегда приятнее оказаться в компании людей, которые ужасно стесняются противоположного пола, но прочитали кучу книг и шутят (или пытаются шутить) заумные шутки, чем среди заядлых тусовщиков, непринуждённо перемещающихся с бокалом, смеющихся и очень круто целующих воздух друг у друга возле щёк. Таких я сам до сих пор стесняюсь и боюсь.
Позже, на третьем-четвёртом курсе, я примкнул к крутой компании. В том смысле, в каком понимали крутость в девяностые. Там был парень с геликом [5], мой хороший друг. Там был сын крупного мента, сын ФСБшника, и мы все изображали из себя крутых парней. Ну, в девяностые, если ты приезжал на гелике, ты таким и был. А на нашем к тому же стояли мигалки, и у моего друга был дивный документ — «непроверяйка». Натурально, документ, выданный МВД, на котором было написано: «Предписание без права проверки». Он, прямо как бумага в книге «Три мушкетёра», сообщал тому, кто брал его в руки, что сам автомобиль, его водитель и пассажиры не подлежат обыску, проверке и административной ответственности. Это к вопросу о том, почему «как в Америке у нас не получилось»: вот потому и не получилось, что были такие документы. Они и сейчас, кстати, существуют.
Но я отвлёкся.
Несмотря на переход в крутую компанию, с ботаниками я тоже отношения сохранил — интересно, что именно с ними я поддерживаю связь до сих пор. Когда я говорю жене: «Вечером пойду пить пиво с университетскими друзьями», она совершенно спокойна, потому что со всеми знакома и точно знает, что самой радикальной частью вечеринки могут стать шутки об истории Древнего Рима и споры о национальном вопросе.
К тому же скоро выяснилось, что мою желанную разгульную студенческую жизнь естественно ограничивает такая досадная штука, как автобус № 26.
Автобус № 26 — мой враг, объект моей постоянной неловкости и боль моих студенческих лет. Технически я жил в ближнем Подмосковье, но транспортная система девяностых, и до того, в советские времена, очень сомнительная, ещё сильнее сжалась от безденежья и общего бардака. Такси существовало только в виде редких машин частного извоза, стоило баснословно дорого, да и почти не присутствовало на таких малоперспективных маршрутах, как железнодорожная станция Голицыно — военный городок Калининец. Поэтому ничто не угрожало царствованию автобуса № 26, а подданные вроде меня терпели.
Чтобы успеть в университет к первой паре, начинавшейся в 9:00, я должен был проснуться в 5:55, позавтракать, одеться, дойти до остановки и сесть на тот рейс автобуса, что в расписании был обозначен как 7:04. Ну то есть как сесть — взять штурмом. Таких, как я, едущих в Москву к 9:00, было много, и часто подошедший автобус просто не мог открыть двери — они были зажаты спинами пассажиров, успешно залезших в него на предыдущих остановках. Следующий рейс был в 7:18, на практике это означало сорокаминутное опоздание. С автобуса нужно было со всех ног бежать на подходящую к ж/д станции электричку до Москвы, а там пересесть на благословенное московское метро, где поезда ходят быстро, часто и изобильно.
  
Поэтому мы, стоявшие на остановке, разжимали двери руками и под ругань и крики водителя через громкоговоритель (он причитал о судьбе своих драгоценных государственных дверей) буквально утрамбовывали тех, кто уже ехал. Утрамбовывали мужчины — женщины прибегали к технике «ввинчивания».
Но вечером было ещё хуже. Последний рейс ко мне в городок уходил в 21:28. Позже ни утрамбовываться, ни ввинчиваться было уже просто некуда. Сами понимаете, это была катастрофа. Какие могут быть тусовки, какое студенческое веселье, если в полдесятого, когда любое веселье только начинается, а девочки только-только позволили себя уговорить перейти с шампанского на водку, ты должен быть на чёртовой ж/д станции Голицыно! А значит, с вечеринки надо уйти в 20:30. Ну, конечно, периодически возникали варианты у кого-то переночевать, остаться у друзей в общежитии и так далее. Но это, очевидно, означало утренний приход в универ в виде немытого всклокоченного бомжа, да и гордость не позволяла проситься к кому-то часто.
Досада моего положения была ещё и в том, что невозможно же было признаться и объяснить кому-то свою трагедию с автобусом № 26! О какой крутизне вообще может идти речь, если ты, как лох, вынужден бежать с электрички на автобус, чтобы оказаться дома в своём жалком Подмосковье в детское время — без четверти десять?
Поэтому я часто предпочитал просто идти со станции домой пешком. Не так и далеко — 6,2 километра. В пешем походе были даже серьёзные плюсы: например, если возвращаешься домой не очень трезвый, то этот ночной моцион приводит тебя в норму. Но минусов было больше. Самый большой — идти было просто страшно. Страшно не то, что через лес, а то, что собьют. Многочисленные веночки и ленточки, привязанные к деревьям и столбам то тут, то там, уверенно подтверждали: ага, запросто собьют.
Дорога была прямая, ровная, совершенно тёмная и с крохотной обочиной, за которой была глубокая канава. Когда сам едешь на машине пассажиром, то убеждаешься: прохожий появляется в свете фар буквально перед капотом. Даже аккуратный трезвый водитель может совершить наезд на такую вот жертву автобусного расписания, а пьяный — тем более. А уж пьяных в те времена, когда гаишники брали взятки, совершенно не таясь, и за деньги отпускали не то что пьяного, а пьяного с автоматом, гоняло по ночам очень много.
Зимой же, когда маленькая обочина совсем исчезала и приходилось двигаться прямо по проезжей части, а при виде приближающихся фар отступать в сугроб, идти было совсем-совсем неприятно.
Эк я. Сколько страниц автобиографической книги посвятил несчастному автобусу. Вот что называется — боль всей молодости. Сколько лет прошло, а я всё жалею об упущенных возможностях вечеринок и разгула.
Я, кстати, потом миллион раз задавал себе вопрос: почему же я не прибегнул к такому очевидному решению, как съём однокомнатной квартиры рядом с университетом? На первом-втором курсе — понятно, я не мог себе этого позволить. Но потом, когда стал работать, — мог бы. Понятия не имею, почему я этого не сделал, но, оглядываясь на прошлое, я рад, что сохранил приемлемый баланс «стеснительный ботаник, изображающий крутого парня». Чёрт его знает, куда бы привела меня съёмная квартира в середине девяностых. Не то что я не уверен в себе и думаю, что меня могла увлечь «плохая компания», но жизнь, вполне вероятно, сложилась бы иначе.
Ха-ха-ха. Перечитал последнюю фразу и внутренне засмеялся…
Однако здесь уместно упомянуть ещё одну причину, по которой учёба в университете и сам он не оставили у меня тёплых воспоминаний: наркоманию.