"Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)
Полковник молчал, слушал меня, не поднимая головы. Потом повернулся ко мне всем телом, поднял на меня наполненный странным блеском взгляд. Слезы?
— Значит, говоришь, мир будет чище?
— Да, чище. Светлее, просторнее, свободнее. И еще. Этот вирус создали и выпустили в мир не мы. Они. Те, за океаном. Они тоже вначале думали, что это лекарство. Панацея. Потом подумали, что это универсальное оружие. Ошиблись в обоих случаях. Так что, я лишь опередил события.
— Вот как….. — полковник выпрямился в кресле, поднял голову. Я мысленно поежился — не хорошо смотрит и пленка слез не позволяет понять смысл — Что ж, возможно ты и прав, осудив миллиарды людей на смерть. И я, пожалуй, помогу тебе в этом. Сделаю мир чище.
Полковник вскинул руку и, в мои глаза уставилась черная дыра пистолетного ствола. А потом она плюнула мне в лицо огнем. И моей последней мыслью было: «Черт, как нелепо все закончилось. Ведь мы даже не договорили».
P.S
— Ну, что скажете, доктор? Он будет жить?
— Будет. Знаете, это какое-то чудо! За всю свою многолетнюю практику, я в первый раз сталкиваюсь со столь удивительным казусом. Пять выстрелов практически в упор и два из них лишь повредили мягкие ткани плеча. Третья пуля прошила тело насквозь, не задев ни одного важного органа. Останется только безобразный шрам, что-то вроде запятой. Четвертая пуля прошла в миллиметре от сердца. Пятая пробила легкое, но это мелочи, месяца через полтора ваш товарищ будет как новенький.
— А полковник?
— А полковник — нет.
Дмитрий Ясный
Здравствуйте, я Лена Пантелеева!
Пролог
Во рту насрали кошки. Нет, не так. Они здесь жили, эти блохастые когтистые твари. Ели, спали, спаривались и безобразно орали в мартовские дни. И они выпили всю воду. Из всех мисок, стаканов и умывальника.
Правая рука упрямо нашаривала холодный пластик бутылки на поверхности прикроватной тумбочки, но лишь бессильно хватала воздух. Да что такое! Где эта проклятая вода? Черт, как пить хочется и начало утра сегодня какое-то мерзкое, с первых лучей солнца незадавшееся. То бредовый кошмар приснится, что переселился в младенца, то, что потом…
А потом я и вспоминать не хочу. Не то, что не могу, а именно не хочу. Горло давит, руки к холодной стали тянет.
К любой — заточенной, бритвенно острой. Или лучше к вороненой, с дарственной табличкой на рукоятке. С такой хитрой рифлёной рукояткой, с безгильзовым магазином в ее нутре. Саму рукоятку плотно обхватить, срез ствола вдавить в кожу до красного рубцового пятна и сведенный злой судорогой часто-часто дергается палец на спусковом крючке. До голодного клацанья затвора и кислого тумана порохового дыма. И безобразного пятна мозгов на стене. Ибо это они, серые предатели, самостоятельные нейроны, крутили нарезанный перед моими глазами кошмар из черно-белых кадров. Трудно жить, когда на тебе не один миллиард жизней. Твоими собственными руками и в землю. На семь метров вглубь, в длинный общий ров. Или в топку крематория. Всего пара миллиардов жизней, надежд, мечтаний, ненависти, горя, ненависти, бессилия и боли. Вместе с мамой, сестренками и твоим нежданным счастьем. Ангелом, мечтой, смыслом жизни. Любимой женщиной. Своими собственными руками, сам, сознательно…
Вот и висит, и тянет к земле непомерный груз, кислотной тучей ложится на глаза и понимаешь, что жить-то нельзя с таким гнетом и уйти легко непозволительно. Тут нужно платить и платить вечно. Всем, что у тебя есть. Расплачиваться долго, бесконечными часами. Днями не выйдет — сердце не выдержит. Хреновенький мотор у меня, после ста семи лет пробега без капиталки.
По ушам больно бьет звуковая волна, треплет перепонки, превращается в незнакомый, с бархатной хрипотцой голос:
— На! Леха твой, заботливый расстарался. Гэйда, подруга, пальцы жим!
В ладонь суется что-то холодное, округлое, распространяющее давно забытый аромат с эффектом щипания носа. Пиво? Да ну, откуда…
Режим у меня, у старого пердуна. За меня и мое здоровье жизнью кое-кто ответит, если что-то случится — это преемник мой постарался. Вырастил, волкодава старый волк, как теленка в мультике, а он его и того, от должности отстранил и трон отобрал. Сам сейчас на нем сидит.
Да и бог с ним, если он конечно существует этот равнодушный всепроститель. Ведь заботится обо мне Алекс, и хорошо заботится. Не забывает старика и учителя. Хотя, еще бы он не заботился! Первый старейшина после Серого финала, тот, кто пережил и помнит. Это я с маленькой буквы произношу, а у него не забалуешь. Не произнес с придыханием — три часа тебе на сборы и на первый же экранолет что идет в Австралию. На рудники, остатки выживших негров контролировать. Месяца на три, для начала. Рассказывали мне, какие он драконовские порядки завел, жаловались, плакались, о былых заслугах напоминали. Зря жаловались, зря напоминали, я с ним полностью согласен — сейчас иначе нельзя. Это когда нас мало было, каждого выжившего оберегали и ценили, генофонд, мать его, берегли. Сейчас же расплодились, кроли двуногие. Несокрушимым здоровьем и долголетием обзавелись, симбионты, мля. Огнестрельное ранение в живот как с добрым утром проходит, отмороженные пальцы новые вырастают. Регенерация на бодром марше. Вот некоторых и заносит невесть куда. Поэтому Алекс прав, когда их с небес на землю роняет и потом еще раза два повторяет экзекуцию — моя школа, не ленится мальчик и это правильно. Ну да бог с ними, с бывшими моими общинниками, шевелиться надо, пить хочется неимоверно. Но не получается, давит что-то сверху на тело неподъемное.
Так, похоже, вновь дежавю, неожиданный повтор, дубль два. Сейчас я буду проверять, работают ли у меня пальцы ног, начну с мизинца и буду ждать включения визора. Одно, только, мешает — холодный высокий стакан с пивом в руке. Не было его тогда и реален он слишком. Почти ледяной, тяжелый, стекло толстое и совсем не стеклопластик по весу. И голос чужой в ухо сверлом лезет:
— Может тебе ведро поставить, подруга? Я дверь-то заперла, ельня ермолаевская не втырится — незнакомый голос потускнел, тон изменился на чуть покровительственно-презрительный — Тьфу, все забываю, что ты у нас из благородных, по-нашему не ботаешь! Короче, никто из мужиков не вопрется нагляком. А, семь архангелов и святые мученники! Не войдет никто, то есть говорю. Блюй свободно, подруга, желчь она ядовитая, и оно лишнее в организме. Да и горе у тебя, тяжкое горе. Тошнит ведь? Наверняка с прибавкой ты, я такое чую. Засадил, Ленька, небось, оставил семя свое никак? Молчишь? Ну-ну, молчи, молчи. Я, же Леньку, кобеля, будто не имала по себе, будто не знаю его уговоров — «Живем сейчас, и больше нет другого времени для нас». То-то ты и бледная такая, врачу бы тебя показать, что бы живот твой пощупал.
Сколько лет этой непрошеной матери Терезе? Полста? Двадцать? Сорок? Голос то молодой, то седой от прожитого. И вообще, кто она и где я? На прошлый кошмар не похоже — чувствую, что не просто все шевелится, а бурлит желанием наклониться к ведру или присесть над тянущей по нежным местам стылым сквозняком пахучей дыркой. Странно. Не мои это желания, чужие, от чужой личности, это я уже различаю, спасибо прошлому кошмару. Опыт, мля. Пропить его никак не получится. Пропить? Вот-вот, пропить. А не пьяный ли я до изумления? Что-то все мои симптомы схожи с тяжелым отравлением алкоголем. Значит, нужно избавить организм от токсинов, выровнять баланс жидкости, а остальным займется серый вирус и сам организм. Они, в паре, способны на разные чудеса. Страшноватые, правда, чудеса, но факт остается фактом, способны.
Тело послушно согнулось над ведром, запачканные рвотной массой губы шевельнулись, выталкивая из пустыни рта слова вопроса:
— Поссать где можно?
— Так в ведро и ссы. Я и вынесу, одна гадость. Я знаш, чё за ранетыми на японском фронте носила? Ох, не приведи Господь тебе то увидеть! Несешь, а ноги мягкие, в глазах от запаха двоится и даже титьки обвисают! На карачках, бывало, неопытные волонтерки, шлюшки добровольные, с непривычки, до канавы ползли. А что делать? Выносить надо. Антисанитария! Доктор, из благородных, как и ты, заяснил — бактерии там, в гное, тело жруть и гнить мясо у солдатушек заставляют. Вот и несли. А если не несли, то я им помогала. За ухо хвать, по жопе раз и бегут тут же! Плевать я хотела, что «полосатка» георгиевская у ей на платье, знаю я, как их давали — пуля вж-ж за сто аршин и нате медальку. Белые ангелочки, сучки! Пикнички с офицерьем и енералами под музыку! Ох, прости, Господи, понесло меня что-то… Так что давай, не стесняйся, я и за тобой понесу-вынесу — голос дрогнул, что-то прозрачное, живое было сейчас в нем. — Ты это, не волнуйся сильно, хорошо все у тебя будет, доча!