"Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)
Сова поднялся с лавки, несколько минут невидяще смотрел куда-то в сторону выезда из двора, потом неторопливо, обдумывая каждое слово, сказал:
— С Азаматом о встрече договоритесь. Без посредников. Мне именно с ним один на один нужно поговорить. Где-то через неделю. Фокина в чувство приведите. Будет сопротивляться — морду набейте. Людей Фредди пока не трогайте, об этой теме Азамат сам с Князем будет разговаривать. Князь — честный вор. С нами, барыгами, он базарить не будет, замарает свой нев…но чистый язык, наш смотрящий.
Сова ещё больше скривил лицо. Сплюнул. Оглядел поочерёдно Антона с Максом:
— К маме моей заезжали?
— Нет. Длинный сказал, что сперва к тебе надо ехать, а потом уже к Антонине Прокопьевне. Ну, ты сам скажешь, что нам маме твоей говорить, и что тебе в больницу надо.
— Это вы правильно поступили. Соображаете, когда хотите. Маме скажете, что всё у меня в порядке, а то ей уже из лагеря на работу позвонили, наверное, и напугать успели. Приёмные часы в больнице после шестнадцати ноль-ноль. Есть мне можно любые продукты и не говорите, что вы мне всё привезёте — всё равно сумки две соберёт. Соответственно зубную щётку, пасту, полотенце, носки, трусы и нормальные тапочки пусть привезёт, а не это наследие фашизма. Антон, поможешь моей маме всё до больницы доставить? Ты ведь у нас сейчас на колёсах. Отгул на работе возьмёшь. Ну, а по остальному…., — Сова чуть помедлил и закончил фразу: — Все остальные проблемы и вопросы после разговора с Азаматом и как сам смогу нормально ходить. Пока вы неплохо и сами справлялись, пока я в лагере загорал. На этом всё. Давай, Антон заводи свой пепелац, будем слушать, что там у тебя брянькает и вжикает. И Макс!
Сова пристально посмотрел на него:
— К медсестре тебе придётся идти — хочешь ты или не хочешь. Я здесь лежу. Хочешь, чтобы она из-за тебя мне тут концлагерь устроила и таблетками закормила?
Мама с сестрёнками навестили меня вечером. Распахнули обе входные двери в палату, с шумом забежали. Мама сразу бросилась закрывать открытые форточки, теребить платок и трогать осторожно бинты на моей голове, а сестрёнки, разгрузившись от сумок и пакетов, встали у меня по бокам и стали дружно сопеть носами. Натащили они мне невероятное количество соков и компотов, заставив всю тумбочку и пол рядом стеклянными банками. Затем затеяли перестилать постель, подняв и выгнав меня на свободную койку. Закончив, принялись трамбовать в нутро тумбочки печенье, конфеты, колбасу и прочее и многое, пока не заявилась медсестра с поста и не конфисковала половину скоропортящихся продуктов. Наверное, в пользу голодающих санитаров. Глаза у неё….. Излишне блестящими были, подозрительно голодными и лицо жалостливое. Скорее всего, пожалела меня и ушла к себе на пост плакать. Мои девочки проводили медсестру неприязненными взглядами и продолжили опустошать сумки. Мама при этом всё приговаривала: «Как знала, как знала. Всё ведь отнимут, голодом заморят. Вот я тебе творог и рыбку копчёную сразу доставать и не стала».
Все эти суматошные действия сопровождалось сумбурными расспросами: «Голова сильно болит, сынок?», «Уколы-то тебе делают? И таблетки, таблетки, ты ведь пьёшь? Пей обязательно!», «А что врач говорит?» и сердобольными взглядами смотрели и дважды все мои девочки дружно ревели. Я крепился и сурово взирал на своих плакс из-под белой чалмы намотанных бинтов. В подробности случившегося я вдаваться не стал, ограничившись сообщением о банальной драке с детдомовским хулиганом. Мама всплеснула руками, схватилась за сердце и с состраданием произнесла, глядя на меня наполненными слезами глазами:
— Ах, эти детдомовские дети — чистое зверьё! Как можно драться кирпичом! Кто их только воспитывают! Хулиганы!
Дед Борис осуждающе покосился на маму, но ничего не сказал, только покряхтел и свалил в курилку. Мои самозваные дяди исчезли из палаты ещё раньше — недовольный Длинный беседовал с ними совсем не политкорректно — машину ему продали восстановленную после аварии и пока он не добрался до нехорошего обманщика Влада с техстанции, страдали от его сердитости любители покурить Федя и Миша.
— У него, наверное, ещё нож был. Детдомовские все с ножами ходят!
Важно заявила Алинка, а Маринка её дружно поддержала:
— Правда, правда! В соседней школе детдомовские учатся и все с ножами. Вот с такими! Нам знакомые девочки в классе говорили!
Мама расплакалась в третий раз, вспомнила нашу родную милицию, а я показал сестричкам кулак и скорчил зверскую рожу. Вышло у меня внушительно — наверное, сочная синева под глазами, да постоянная головная боль, заставляющая непрерывно морщиться при резких движениях, придали моим словам убедительности. Солнышки надули щёчки и виновато заёрзали на кровати. Потом вновь пришла ещё более сердитая медсестра — видимо, не всем санитарам хватило еды, многие остались голодными — отняла халаты и выпроводила моих хлюпающих носом женщин. Если Макс не явится на свидание с ней вечером, то мне тут будет душно, а Максу плохо.
После их ухода в палате сразу стало как-то темно и грустно, словно вывернули лампочку, на окнах задёрнули шторы и пошел нудный дождь. Я посидел немного, бездумно перекладывалс места на место пакеты, кульки икакие-то баночки, одарил выразительным взглядом вернувшихся курильщиков, сунувшихся было ко мне с какими-то вопросами, и ушел в коридор. Там я и наткнулся на помещение у запасного выхода, где спрятался за ширмой на подоконнике и пробыл там до самого ужина.
С Азаматом я встретился ровно через неделю. Где-то после пяти дня в палату заглянула нагловатая рожа, внимательно осмотрела всех присутствующих и, глистом скользнув в щель между створками, цыкнула зубом и небрежно поинтересовалась в пространство:
— Слышь, эта, болезные! Эта седьмая палата?
— Седьмая внучок, седьмая. А ты кого ищешь? Или на посту тебе не сказали, кто в какой палате лежит?
— Да мне пох, чё там крыса клистирная в уши дует, дед! Я тебя спросил — ты ответил, и всё, нет базара! И не твой внучёк к тебе пришел! Усёк, дед?
Глистообразный грубо ответил деду Борису и уставился на меня:
— Сова-то ты будешь?
— Я.
— А…. Ну так ждут тебя на улице в машине. Уважаемые люди. Одевайся пацан шуро, клиф какой накинь. Поедешь в гости.
Я приподнялся на локте, медленно развернул фантик конфеты «Мишка на севере», дождавшись очередного приступа желудочных колик у дерзкого глиста и его раздраженного вопроса: «Чё примёрз, не въехал чё? Люди же тя ждут!» — спросил:
— Откинулся недавно? Через «малолетку»?
— И чё?
— За жалом своим следи, чё! Шестернул? Меня нашел? Ну и вали отсюда на хер, скажи уважаемым людям — я сейчас приду.
Глист хотел что-то сказать и сделать, явно нехорошее, но наткнулся на мой взгляд, споткнулся и проглотил готовые сорваться с его языка слова. Крутанулся на пятках и шумно вывалился в междверную щель.
Я поморщился, с силой вздымая себя в вертикальное положение — после уколов постоянно хотелось спать, натянул на себя спортивную курточку, которую через некоторое время будут называть «олимпийкой». Дед Борис кашлянул, привлекая к себе внимание. Я не оглянулся. Тогда он приглушил звук приёмника и выговорил мне в спину:
— Мать у тебя, сынок, приличная. И приятели твои ничего. А этот не из твоих. Стоит идти-то тебе к ним? Урка ведь чистый за тобой пришел, сынок. Я таких тыщами в своё время повидал!
Я оглянулся. Дед Борис прищурив левый глаз, смотрел на меня и руки у него на коленях лежали как-то необычно, не хватало в них чего-то по моему мнению. Автомата, скорее всего.
— Надо мне, дед Борис, надо. Дела у меня важные. С людьми уважаемыми.
— Ну, гм, иди, раз тебе надо. Уважаемые ишь! Ранее таких уважаемых мы сразу к стенке, и вся уважаемость с них лоскутками слезала тут же. Нас уважать начинали. А счас! Эх, нет на вас….
Не дожидаясь упоминания всуе отца народов и его верных соратников в произвольной очерёдности — дед Борис знал их просто невероятное количество — я вышел из палаты. Дед Борис человек хороший, но несёт его иногда очень здорово.