Джеймс

– Боже милостивый, – сказал я. – Рабство.
– Это ты верно подметил, – согласился Люк. – Если тебя убивают толпой, они невиновны. Угадай, какая фамилия у судьи.
Я молча ждал.
– Лоулесс [1].
– Как думаешь, мы с тобой когда-нибудь попадем в Сент-Луис или в Новый Орлеан?
– Рази токмо в раю, – ответил Люк и подмигнул мне.
  
Мы расхохотались и заметили чуть поодаль белого. Ничто так не раздражает белых, как смеющиеся рабы. Подозреваю, белые опасаются, что мы смеемся над ними – а может, им невыносима самая мысль о том, что нам может быть весело. Как бы то ни было, а успокоиться мы не успели и привлекли его внимание. Белый услышал наш смех и направился в нашу сторону.
– Чего это вы расхихикались как девчонки? – спросил он.
Я этого типа видел и раньше, но имени его не знал. Он напыжился, будто хотел показать, что с ним шутки плохи. Меня это несколько напугало.
– Да мы вот дивилися, правда ли это, – ответил Люк.
– Что – правда? – спросил этот тип.
– Мы дивилися, правду ли говорят, что эти, как их, улицы в Новом Орлеане из чистого золота, – пояснил Люк и посмотрел на меня.
– И правда ли, что в наводнение по улицам течет чистый виски. Я-то виски отродясь в рот не брал, нет, сэр, но уж больно история хороша. – Я обернулся к Люку. – Правда же, хороша?
На мгновение мне показалось, белый сейчас смекнет, что мы над ним потешаемся, но он произнес со смехом:
– История хороша, потому что хороша, парни. – И ушел, хохоча.
– И сейчас он напьется, не столько потому, что может, сколько потому, что мы не можем, – заметил я.
Люк усмехнулся.
– И когда мы позже увидим, как он шатается и дурит, будет ли это примером иронии провидческой или иронии драматической?
– Возможно, той и другой.
– Вот уж была бы ирония так ирония.
 
Глава 3
 
Весенний снег всех захватил врасплох. По приказанию мисс Уотсон я целый день колол дрова, чтобы ей хватило надолго. Но дров было немного, и ни мне, ни другим рабам она не дала ни полена. Мы подобрали, что сумели, с земли и тайком срубили несколько невысоких деревьев неподалеку от наших хижин. Эти дрова, конечно, были сырые, горели плохо, жутко дымили, но тепло худо-бедно давали. Я ухитрился спрятать несколько сухих чурбачков под крыльцо мисс Уотсон. Ночью вернусь за ними. Старым рабам – Эйприл и Коттону – они пригодятся. Может, кто-то назвал бы мой поступок кражей. Я и сам так его называл, но меня это не смущало. Я упарился за работой и снял рубаху, невзирая на холод.
– Ого, сколько дров, – сказал Гек. Я вздрогнул. – Я тебя напугал? – спросил он.
– Разве что самую малость. Вы как здесь?
– Я только что продал все, чем владею, судье Тэтчеру. Он дал мне вот этот доллар.
Я присвистнул.
– Цельный доллар. Вот не знал, что вы такой богатей.
Я продолжил колоть дрова и заметил, что Гек на меня смотрит.
– А вы почему прогуливаете уроки?
– Наверное, по привычке.
– Я бы вот поучился с моим удовольствием. – Я расколол еще два полена.
– Между прочим, твоя кожа ненамного темнее моей.
– А все ж таки темная.
– Почему ты раб?
– Потому что моя мама была рабыней.
– А твой папа? – спросил Гек.
– Да вроде нет. Ну да какая разница. Если прознают, что у тебя в родне хоть один цветной, всё, ты цветной. И неважно, какой ты с виду.
– Я видел следы на снегу, – сказал Гек.
– Сдается мне, их сейчас вдосталь. Там, где народ похаживает.
– В одном из следов на каблуке крест.
– То есть как это – крест?
– Как у Иисуса, такой крест.
– И нечего тут пужаться, – сказал я.
На мальчишку жалко было смотреть: до того он разволновался. Я понял, о чем он думает.
– Значит, ты тоже считаешь, что это он. – Гек говорил об отце. – Ты тоже считаешь, что он вернулся.
– Я такого не говорил.
– Но ты так думаешь. Я же вижу, что ты так думаешь. Чего ему нужно, Джим? Ты ведь всякое повидал.
Я сунул руку в карман и достал волосяной шар, я держу его специально для белых детишек, я сделал его из хвоста мула.
– Знаете, что енто? – Я поднял шар повыше, к солнцу.
– Что?
– Волосяной шар из бычьего сычуга. А потому он знаете какой?
Гек помотал головой.
– Волшебный, – сказал я. – Ентот вот самый шар волшебный и говорит со мной.
– И что же он говорит?
Я поднес шар к уху.
– Да, слышу. Он говорит. Шар сказал, за вашим папашей всюду следуют два андела, белый и черный. Нашептывают ему всякое. Один андел хороший, а другой плохой, никто не знает, который одержит верх. Ему самому невдомек, что он будет делать дальше. Останется или уйдет. Ентот вот шар вроде как должен знать, да и он не знает.
– Толку-то от него.
– Обождите, вот шар опять говорит.
Гек прислушался вместе со мной.
– Как же, как же. Он говорит, все у вас образуется. Вам на пути встренутся две женщины. Вы женитеся сперва на бедной, а потом на богатой. И что бы вы ни делали, не приближайтеся к воде. Иначе речка-то вас приберет.
– Это все шар говорит?
Я кивнул.
– Он сейчас спит.
К двери подошла мисс Уотсон.
– Гек, – окликнула она, – иди в дом и умойся к ужину. – Она посмотрела на меня. – А ты все с дровами возишься?
– Их эть целая прорва, миссумс.
– Все равно перестань, у меня голова разболелась от твоей стукотни.
– Да, мэм.
Я шел домой, когда со мной поравнялся Люк.
– Помедленней, а то старику за тобой не угнаться, – сказал он.
Какое-то время мы шагали молча. Я понимал, что молчание затянулось, но разговаривать не хотелось. Я пнул камешек.
– Что тебя так беспокоит? – спросил Люк.
– Ничего, – ответил я.
– Ты переживаешь из-за дров, которые спрятал под крыльцом?
– Ты их видел?
– Видел.
– Нет, из-за дров я не переживаю.
– Ты переживаешь из-за этого мальчишки, – сказал Люк. Я посмотрел на него, и он добавил: – Из-за Гека. Из-за этого мальчишки, Гека.
– Да, отец у него пьянчуга и вечно его донимает.
– Тебе-то какая печаль? Это белых дела.
Я кивнул.
– Но Гек еще ребенок.
– Да, свободный ребенок. – Люк указал на меня. – Есть в этом мальчике что-то такое. И в нем, и в тебе.
– У него куча неприятностей, – сказал я. – Как ни печально, но я пока еще раб и ничем не могу ему помочь.
 
Глава 4
 
Погода оставалась холодной не по сезону, и я начал подворовывать дрова не только для Эйприл с Коттоном, но и для своего семейства и еще кое-кого. Я безумно тревожился, что дров хватятся, и однажды воскресным днем страх мой сбылся. Ко мне подошла Сэди.
– Что случилось? – спросил я.
Она выглянула из двери хижины, посмотрела на нашу девятилетнюю дочь, потом на меня.
– Что ты намерен делать? – спросила Сэди.
– Ты о чем?
– Я слышала, как мисс Уотсон разговаривала с судьей Тэтчером.
– Да?
Сэди шмыгнула носом.
Я обнял ее.
– Успокойся.
То, что она сообщила мне, захватило меня врасплох.
– Мисс Уотсон сказала судье Тэтчеру, что собирается продать тебя одному человеку из Нового Орлеана, – проговорила Сэди.
– Что это значит? – спросила Лиззи. – Папа, что это значит?
Я подошел к двери, выглянул на улицу.
– Джим, – позвала меня Сэди.
– Папа!
– Она сказала, нас всех или только меня? – уточнил я.
– Только тебя, Джим, – воскликнула Сэди. – Что нам делать? Нас разлучат, и мы не узнаем, где ты.
– Что? – выдохнула Лиззи.
– Не разлучат, – сказал я, схватил большой лоскут ткани, разложил на полу.
– Что ты делаешь? – спросила Сэди.
Я положил на лоскут хлеб и сушеное мясо, завернул в узел.
  
– Никто меня не продаст, если меня не будет.
– Бежать нельзя, – сказала Сэди. – Ты же знаешь, что делают с беглыми.
– Я спрячусь. Я спрячусь на острове Джексона. Все подумают, что я убежал на север, а я буду тут. А потом что-нибудь придумаю.