Шелковый Путь (ЛП)

В обсуждении повисла угрюмая и нечестивая тишина.
— А как же пресвитер Иоанн? — спросил кто-то.
Пресвитер Иоанн был легендарным царем-священником, потомком волхвов, который, как многие верили, придет с Востока, чтобы спасти христианский мир в его самый темный час. Его имя впервые прозвучало в Риме сто пятьдесят лет назад.
— Не староват ли он, чтобы спасать нас теперь? — пробормотал гигант-тамплиер.
  
Уильям метнул на него свирепый взгляд, но тамплиер выдержал его, не моргнув.
— Некоторые полагают, что татары могли одолеть Иоанна, — продолжил Уильям, — а их хан затем женился на его дочери. И именно их потомок теперь сидит на татарском престоле, вот почему мы и слышим о христианах среди них. Возможно, именно там мы и найдем наше спасение.
— Эту возможность не следует сбрасывать со счетов, — сказал Жоффруа.
Тома Берар кивнул.
— Если отец Уильям желает устроить встречу с этим Хулагу, мы с радостью ему поможем, как того требует наш устав.
— Что вы предлагаете? — спросил его Жоффруа.
— Мы можем организовать ему сопровождение до Алеппо под белым флагом, чтобы он доставил свое послание. Один из моих рыцарей может стать его проводником и толмачом. Этот же человек послужит и нашим лазутчиком, чтобы мы могли лучше понять помыслы этого татарина, прежде чем действовать.
Жоффруа задумчиво кивнул.
— У вас есть кто-то на примете для этого поручения?
— Разумеется, — ответил тот. — Он говорит на персидском, арабском и тюркском и одинаково искусен как в дипломатии, так и в ратном деле. — Берар улыбнулся и посмотрел через плечо на гиганта с каштановыми волосами. — Позвольте представить вам Жоссерана Сарразини. Этому человеку я бы доверил свою жизнь. — И добавил: — Он, быть может, и вашу спасет, брат Уильям. Если ему это будет по нраву.
Когда они покинули совет, Берар отвел Жоссерана в сторону.
— Постарайся не перерезать ему глотку, как только выйдете за стены замка.
— С чего бы мне это делать?
— Я знаю, что ты думаешь о таких церковниках, как он.
— Я пришел сюда сражаться за Бога, а не за доминиканцев. Но я также давал обет послушания, и если вы говорите, что я должен сопровождать этого дурака в его странствии, значит, так я и поступлю.
— Твои пять лет службы почти истекли. Ты мог бы попросить освободить тебя от этого долга.
Жоссеран задумался. На мгновение его почти одолел соблазн. Долгое путешествие в компании доминиканского монаха не сулило ничего хорошего.
— Мне некуда спешить во Францию. Я и не знаю, как вернуться к прежней жизни. К тому же, Франция теперь полна таких, как этот Уильям. А здесь он хотя бы один.
Сами запахи города были пыткой для чувств. Задыхаясь от вони нечистот, Жоссеран сделал еще два шага по переулку и вдруг уловил запах жасмина; сделав глубокий вдох, он поймал дух потрохов, оставленных сохнуть на солнце на голом кирпичном подоконнике мясника, но тут же был соблазнен пряным ароматом кардамона и тмина от лавки специй всего в шаге оттуда.
Женщины в чадрах, звеня золотыми браслетами-обручами, спешили мимо, прижимаясь к стенам. В огромных карих глазах за чадрами читались в равной мере и ненависть, и страх. Длиннобородые армяне в синих тюрбанах и босоногие водоносы толкали его, но он не обращал на них внимания, как не обратил бы на любого французского бюргера или крестьянина в Труа.
Улица была так крута, что походила на каменную лестницу, но он прошел бы по ней и с завязанными глазами. Он нырнул под темный сводчатый проход и неожиданно очутился в маленьком квадратном дворике, окаймленном желтым песком. На соломенных циновках сидели три служанки и пряли шерсть. Они подняли головы при его появлении, но его здесь хорошо знали, и они быстро вернулись к работе.
Над двором был натянут широкий квадрат красной ткани, защищавший от злого полуденного солнца, но от беленых стен шел жар, словно из раскаленной печи. С крепостной стены открывался вид на гавань, где мимо проплывали кончики пожелтевших парусов, но и море дарило лишь слабый ветерок.
Свет был нестерпимым. Это было единственное, по чему он будет скучать, когда вернется в Бургундию. Даже в самые свирепые летние дни свет там никогда не был таким.
Полосатый занавес, закрывавший дверь, отлетел в сторону, и на пороге появился Симон. В своей джеллабе и ермолке он походил на медведя и был почти одного роста с Жоссераном. Его курчавые с проседью волосы и борода обрамляли широкую улыбку.
— Друг, — сказал он и обнял его. — Входи. Выпей со мной чаю.
Внутри царила благословенная прохлада — толстые каменные стены не пропускали самый сильный зной. Было темно, и воздух был напоен благоуханием ладана, курившегося в медных кадильницах, свисавших с потолка. Стены и пол покрывали богатые ковры. Симон хлопнул в ладоши, и женщина принесла чай и поднос с миндалем.
— Так ты нас покидаешь? — спросил Симон.
— Ты уже знаешь?
— В этом городе только и делают, что сплетничают. Я, наверное, узнал о посланнике из Рима еще до тебя.
— Тогда мне и не нужно было приходить, чтобы сообщить тебе новость.
Симон хлопнул его по плечу.
— Ты пришел, потому что мы друзья, и ты хотел попрощаться.
За окном ворковали и суетились голуби.
— Я буду по этому скучать, — сказал Жоссеран.
— Я буду здесь, когда ты вернешься.
Жоссеран пожал плечами. «Если вернусь».
Симон, должно быть, прочел его мысли, потому что спросил:
— То, что ты собираешься сделать, — это опасно?
— Быть тамплиером — всегда опасно.
— Не так опасно, как быть иудеем.
Жоссеран улыбнулся.
— Пожалуй, ты прав.
— Чуть не забыл! — сказал Симон и вскочил на ноги. Он открыл окованный железом сундук в углу комнаты и достал маленький багровый бархатный мешочек. Он протянул его Жоссерану. — Для защиты в пути.
— Что это?
— Вещица, совершенно бесполезная для такого иудея, как я.
Жоссеран развязал шнурок. На ладонь его левой руки упало тяжелое распятие. Он поднес его к свету. Крест был из полированной меди, инкрустирован гранатами.
— Откуда он у тебя?
— Мне его отдали в уплату за одну сделку давным-давно. Он очень старый, я думаю, веков пять-шесть, а может, и больше. Человек, который продал его мне, говорил, что его отец нашел крест много лет назад возле одного монастыря высоко в горах Лангедока. Он верил, что крест обладает некой силой.
— Зачем же он его продал?
— Он умирал, и сила ему была больше не нужна. Вместо нее он захотел денег, чтобы отдать своей наложнице. Возьмешь?
— Я не стану отвергать ни удачу, ни дар друга.
— Теперь у тебя есть и то и другое.
Жоссеран повесил крест на шею. На коже он показался странно теплым. Потом они пили чай, пробовали засахаренный миндаль с эмалированного блюда, и Симон пытался объяснить Жоссерану основы аль-джибры. «Дома, — подумал Жоссеран, — я бы напился эля до беспамятства, рвал бы зубами говяжий окорок и без умолку болтал о рыцарских турнирах. Может, я здесь и впрямь размяк».
Он попрощался с другом и пошел вверх по переулку к замку. Как странно, что я чувствую себя здесь как дома, среди этих торговцев с ястребиными глазами и женщин под чадрами. На латыни я говорю чаще, чем на французском, а на арабском — чаще, чем на латыни. Его лучший друг был не воином, а язычником и ростовщиком, и благодаря ему он знал Талмуд, Коран и Каббалу так же хорошо, как Евангелие. Он нашел больше родства с человеком, чьи предки убили Христа, чем с людьми своего круга.
Он боялся, что становится чужим для братьев по оружию и чужестранцем для друзей. Но если ему не суждено будет вернуться из Алеппо, он все же надеялся обрести рай. Хотя бы там, быть может, найдется уголок, где ему будет место.
  
***
 VII 
Ферганская долина
Степи припорошило снегом. Воздух был хрупким под бескрайним синим небом. Две фигуры, закутанные в меха, вырисовывались на фоне утреннего солнца; их широкоплечие кони шли шагом.