Скверная
Он не стал этого делать.
И когда три часа спустя в глухом переулке я всаживаю в шею бармена Эндрю пулю, а он падает на колени, роняя пакет с поддельным товаром, и его кровь заливает потрескавшийся тротуар… у меня в голове крутится лишь одна мысль – как жаль, что я так и не назвала Николасу свое имя.
Глава 3
НиколасМеня мучает тревога. Настолько сильная, что кружится голова, и к горлу подступает желчь.
Меня мало что задевает за живое, а уж тем более беспокоит, но каждый раз, когда я смотрю на свою сестру Роуз, тревога маячит на заднем плане, терзая мою совесть, словно долбящий своим клювом дерево дятел. Это ощущение усиливается оттого, что я бог знает когда увижусь с ней в следующий раз.
Я не впервые уезжаю работать под прикрытием, но с тех пор, как мы остались вдвоем, такого еще не случалось. С тех пор, как я, наконец-то, черт возьми, выследил ее в чикагских подворотнях, вытащил из дерьма и поселил у себя.
– Есть хочешь? – спрашивает Роуз, уперев руки в бока и вопросительно подняв бровь.
– Я не против, – пожимаю я плечами.
Постукивая пальцами по круглому деревянному столу, я наблюдаю, как она суетится на крохотной кухне. Она нервно топчется, насыпая в кастрюлю макароны из коробки и запуская обкусанные ногти в темно-рыжие волосы.
– Когда ты в последний раз встречалась с поручителем?
Она вздрагивает и, положив руки на край белой плиты, тяжело вздыхает:
– Не начинай, Ник.
– Я ничего не начинаю, просто спрашиваю.
– Ну так перестань спрашивать, – огрызается она.
У меня щемит в груди. Я окидываю ее хмурым взглядом от веснушек на лице до костлявых боков – правда, уже не таких костлявых, как когда-то, – а затем смотрю на шрамы и поблекшие отметины у нее на руках и между пальцев.
Роуз берет из ящика справа деревянную ложку и резко его задвигает, отчего внутри все громко звякает.
– Я чувствую, как ты меня рассматриваешь. Прекрати.
Я слабо улыбаюсь и потираю подбородок, царапая подушечки пальцев о щетину.
– Послушай, малыш…
– Я тебя на три года старше.
– Не придирайся к словам, – усмехаюсь я.
Она смеется, качая головой, и снова поворачивается к плите, чтобы помешать макароны.
У меня сжимается желудок, а мозг пытается вытолкнуть изо рта слова, которые мне не хочется произносить. Я мало чем интересуюсь, кроме работы, но если меня что-то и тревожит, то вот причина: стоит сейчас передо мной у плиты. Мне становится тошно при мысли оставить сестру одну на неопределенный срок.
– Мне нужно уехать на какое-то время.
Плечи Роуз поникают.
– Зачем?
Я нервно облизываю губы. Роуз медлит.
– По работе?
Я согласно киваю.
Она вскидывает голову и кусает ногти.
Тяжело вздохнув, я встаю, царапнув ножками стула уродливый паркет, и подхожу к сестре.
– Что за гадкая привычка.
Она смотрит на меня, ее губы изгибаются в слабом подобии улыбки.
– Да, но… у меня были и похуже.
Нахмурившись, я осторожно убираю ее руки ото рта.
Она негромко хихикает и снова поворачивается к кастрюле.
– Расслабься, Ник. Если мы не можем шутить о прошлом, то не сможем двигаться дальше. Кроме того, юмор мне помогает.
– Юмор должен быть забавным.
– Если у тебя плохой вкус, это не мои проблемы.
Я стремительно бросаюсь к ней, беру в захват ее шею и начинаю трепать кулаком волосы у нее на макушке.
Она громко визжит и бьет меня ложкой по руке.
– Отпусти, придурок!
Я с улыбкой отпускаю ее, ощущая, как в груди и по всему телу разливается приятное тепло. Роуз, наоборот, сыплет проклятия и поправляет волосы. Сердито глядя на меня, она подходит к маленькой кладовке. Встав на цыпочки, берет какую-то банку и возвращается к плите.
Однако непринужденная атмосфера мрачнеет с каждой минутой молчания, пока, наконец, не начинает давить мне на грудь.
– Ты сможешь сюда заглядывать? – спрашивает Роуз.
К горлу подкатывает предательский комок, и я сглатываю.
– Не знаю.
Она кивает и поворачивается к плите, чтобы добавить томатный соус. Я молчу, не зная, что еще сказать, лишь надеясь, что в мое отсутствие с ней ничего не случится.
– Я требую адвоката.
Голос у Иезекииля О'Коннора грубый и хриплый. Он выплевывает эти слова над металлическим столом в маленькой комнате для допросов. Иезекииль – крупный широкоплечий мужчина с длинными рыжевато-каштановыми волосами, ниспадающими ему на грудь. Другой бы на моем месте изрядно оробел. У него вид неотесанного весельчака, который треснет тебя по башке пивной кружкой, а затем поможет подняться и угостит еще одной порцией.
– Разумеется, – ухмыляюсь я и откидываюсь на спинку стула так, что передние ножки отрываются от пола. Я рассматриваю серые стены, а затем бросаю взгляд на затененное двустороннее зеркало прямо напротив меня. – Но мы ведь просто сидим тут болтаем о том о сем, зачем нам адвокат?
Его золотистые глаза подозрительно прищуриваются.
– Разве что… – я вздыхаю и провожу пятерней по своей шевелюре, чувствуя, как кудри вновь растрепываются, стоит мне убрать руку. – Ладно, не бери в голову.
Он стискивает зубы.
– Черт, не начинай, Вудсворт, – стонет рядом со мной Сет. – Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты говоришь «не бери в голову». Как баба, ей-богу!
Я обвиняюще тычу пальцем в Сета.
– Ты сексист. Я просто стараюсь не пугать этого парня.
Я небрежно протягиваю руку в сторону Иезекииля. Тот слегка наклоняется вперед, словно прислушиваясь к нашему разговору, но не желая этого показывать. Это моя любимая часть допроса. Манипуляции. Споры. Мы не говорим людям напрямую, что их ждет в будущем, если они не согласятся сотрудничать, но нескольких тонких намеков обычно достаточно, и мы с Сетом в совершенстве овладели этим искусством.
Нога Иезекииля дергается так быстро, что стол сотрясается.
– Чувак, я не хочу быть долбаной крысой.
– Ну… – я со вздохом беру со спинки стула кожаную куртку и встаю. – Извини, либо мы, либо тюряга.
– Ага, – ворчит он, теребя рыжий пучок у себя на затылке.
– Ты, конечно, можешь попытать свои шансы, – вмешивается Сет. – Уверен, у твоего отца есть связи.
Глаза Иезекииля темнеют, он продолжает постукивать ногой по столу.
– О! – Сет хлопает себя по голове. – Надо же, как я мог забыть!
– Что? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
Я напрягаюсь, потому что это само по себе рискованно – довериться участнику преступной банды, в которую ты должен внедриться. У меня нет сомнений в том, как мы рулим ситуацией, и раскрывая себя, я налаживаю доверительные отношения, что мне крайне необходимо. Но, увы, всегда остается место для неожиданностей, способных поколебать первоначальный план.
Сет задумчиво смотрит на Иезекииля, сжав губы, а потом поворачивается ко мне.
– Его папаша умер в тюрьме.
Я киваю, потирая подбородок.
– Верно, – я поворачиваюсь к Иезекиилю. – Как там это случилось? Сорок семь ножевых ранений, найден повешенным в душе?
У него дрожит подбородок, здоровенные ручищи сжимаются в кулаки.
Это рискованная игра – использовать аргумент с отцом Иезекииля, чтобы сломить его уверенность. Мы делаем ставку на слухи, сплетни, записанные в его досье другими агентами во время предварительного расследования. Там утверждается, что он чертовски боится закончить как его папаша.
Насвистывая, я надеваю куртку.
– Надеюсь, они не затаили обиду.
– Хорошо, – бросает он. – Я в деле, но вы должны понять. Что, если правда всплывет, и все полетит к чертям? Меня убьют.
Облечение накрывает меня, словно водный поток из прорвавшейся плотины.
– Что ж, тогда постарайся не облажаться, – я опираюсь на стол и встречаю взгляд золотистых глаз Иезекииля. – А теперь расскажи о Дороти Уэстерли.
Глава 4
Эвелина