Заморыш (СИ)

Подойдя к балке у печной трубы, огляделся. Просунул руку в щель между кирпичом и деревом. Пальцы нащупали холодный металл.
Я выгреб мелочь на ладонь. Медяки тускло блестели в пыльном свете. А среди них — он. Серебряный полтинник.
Взяв монету, зажал ее в кулаке. Она приятно холодило кожу.
«Простите, братцы, — мысленно обратился я к ребятам. — Придется изъять. Но это на благое дело. Верну».
  
Остальную мелочь — медяки — ссыпал обратно в щель. Пусть лежат.
Теперь главное: расстегнув куртку и достав из-за пазухи подарок, положил сверток с рыбой прямо на балку, на видное место.
Просто оставить еду было мало. Они должны знать, что я не сгинул, не сбежал, поджав хвост.
Достав из другого тайника свой стилет, прижал острие к темному, рассохшемуся дереву балки и с силой надавил. Сталь с хрустом врезалась в древесину.
Скр-р… Скр-р…
Я резал глубоко, до белой щепы.
В А М
Сдул стружку.
Б Р А Т Ц Ы
Буквы белели на фоне старого дерева, как шрамы. Кривые, но четкие.
Я спрятал стилет и еще раз посмотрел на натюрморт: серебряная чешуя лещей и белая надпись.
— Жрите, пацаны, — шепнул я. — И не забывайте про меня.
Пора было уходить. Время поджимало — скоро стемнеет, и Гришка будет ждать у забора.
Я спустился вниз так же бесшумно, как и вошел. Улучив момент, когда на кухне снова что-то с грохотом уронили, выскользнул во двор и привычным движением проволоки запер засов снаружи.
Никто ничего не заметил.
Под мост я вернулся, когда сумерки уже сгустились в плотную синюю муть.
Лагерь изменился. Если днем здесь было тихо, то теперь под каменными сводами гудело, как в растревоженном улье. «Разведка» вернулась. Шмыга, Кот, Упырь и остальные — все были в сборе, перебивая друг друга, рассказывали о замках, складах и злых дворниках.
Едва я появился, гомон стих. Вся стая повернула головы. В центре, у костра, стоял Кремень. Вид у него был мрачный и напряженный, как у человека, который поставил последнюю рубаху на кон и ждет, выпадет ли зеро.
— Ну? — хрипло спросил он, шагнув мне навстречу. — Принес? Или пустой пришел?
Я молча сунул руку в карман. Вытащил кулак и разжал пальцы над огнем.
Серебряный полтинник поймал отсвет пламени и сверкнул так, что у стоящих в первом ряду перехватило дыхание.
— Едрит твоё коромысло… — выдохнул Штырь.
Глаза Кремня вспыхнули жадным, шальным огнем. Он протянул руку, словно хотел пощупать чудо, но я сжал кулак, пряча монету.
— Есть, значит. — Кремень расплылся в щербатой улыбке, и напряжение последних часов как рукой сняло. — Ну, Пришлый, ну, голова! Полтина! Живем, братва!
Он обернулся к стае, раскинув руки в широком жесте.
— Слыхали? Серебро! Сейчас в кабак, к Яшке Кривому! Водки возьмем, колбасы, хлеба ситного! Гуляем, босяки! Сегодня наш праздник!
Толпа радостно взвыла. Голодные глотки уже предвкушали жгучую сивуху и жирную еду.
— Стоять. — Мой голос прозвучал тихо, но холодно, как лязг затвора.
Гвалт оборвался. Кремень медленно повернулся ко мне. Улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением, переходящим в злость.
— Чего «стоять»? — процедил он, сужая глаза. — Деньги есть. Чего жаться? Или ты, Пришлый, в одно рыло спустить решил? Не выйдет.
— Это не на водку, — твердо сказал я, глядя ему в переносицу. — И не на колбасу.
— А на что? — взвился Кремень. — На железки твои? На лопаты⁈ Ты что, удумал полтину в землю зарыть?
Он подступил ко мне вплотную.
— Ты, Пришлый, не дури. Мы сейчас на эту деньгу так гульнем — неделю помнить будем! А ты — «лопаты»… Да сдался нам твой свинец! Журавль в небе это, а полтина — вот она, синица жирная!
Толпа за его спиной угрожающе загудела, поддерживая вожака. Логика Кремня была им понятна и близка: урвал кусок — жри, пока не отняли. Завтра может и не быть.
Я понимал, что сейчас все висит на волоске. Если не переломлю их — просто отберут монету, пропьют её за вечер, и наутро мы снова проснемся нищими крысами.
— Гульнем, говоришь? — спокойно спросил я, не отступая ни на шаг. — Ну давай, гульнем. Прожрем все за час. Пропьем. Утром проснемся с больной башкой и пустым карманом. И снова объедки искать? Снова трястись, что зима скоро?
Я поднял сжатый кулак с монетой.
— Это не деньги, Кремень. Если мы это сейчас прожрем, завтра худо будет. — И шагнул к нему, понизив голос, чтобы слышал только он: — Ты же атаман, Кремень. Вожак, а не побирушка. Я тебе дело предлагаю. Настоящее. Мы этот свинец поднимем. В сапогах ходить будешь, а не в опорках. Или тебе нравится объедки со стола собирать?
Кремень засопел. Сиюминутная жадность боролась в нем с жадностью масштабной. Он смотрел на мой кулак, потом на голодную стаю, потом снова на меня.
— А если не выгорит? — глухо спросил он. — Если зря серебро потратим? Гришка обманет или свинца там с гулькин нос?
— Выгорит, — отрезал я. — Я отвечаю. Если пусто будет — сам тебе эту полтину отработаю. Зуб даю.
Секунду мы сверлили друг друга взглядами. Вокруг стояла звенящая тишина — пацаны ждали решения вожака.
Наконец Кремень сплюнул под ноги. Зло, с досадой, но решение принял.
— Ладно, леший с тобой, — рыкнул он, отворачиваясь. — Умеешь ты, Пришлый. Но смотри мне… Если завтра к утру мы пустые будем — я с тебя шкуру спущу.
Он махнул рукой стае:
— Не будет водки. Дело у нас.
По толпе пронесся разочарованный стон, но перечить Кремню никто не посмел.
Атаман повернулся ко мне и кивнул на выход из-под моста.
— Пошли к твоему Гришке. Пока я не передумал.
Земля под ногами хрустела. Вся почва здесь была нашпигована битым стеклом, шлаком и каплями брака, которые годами выбрасывали через забор.
Мы сидели в зарослях полыни, от которой першило в горле. Комары, обрадованные свежей кровью, жрали немилосердно, но хлопать было нельзя.
— Обманет он нас, — в десятый раз прошипел Кремень, нервно сжимая кулаки. — Точно говорю. Сдал надзирателю, сейчас облава будет. Или просто не придет. А мы тут как дураки с комарами воюем.
— Ждем, — коротко бросил я.
— Полтину жалко, — не унимался атаман. — Серебро же! На него неделю гулять можно…
За высоким дощатым забором, поверху которого была пущена ржавая колючая проволока, что-то хрустнуло. Потом раздался тихий, неуверенный свист.
Я подобрал камень и дважды, с интервалом, стукнул по доске забора.
Тук… Тук.
— Здесь я, — раздался приглушенный, дрожащий голос Гришки. — Вы тут?
— Тут, — ответил я, подходя вплотную к щелям. — Товар давай.
— А деньги?
— Сначала лопаты.
За забором посопели. Раздалось натужное кряхтение, скрежет металла о дерево.
— Лови!
Над кромкой забора показался черенок. Лопата перевалилась через верх и с глухим стуком упала в бурьян. Следом, звякнув о первую, приземлилась вторая.
Кремень коршуном метнулся к ним. Подхватил, взвесил в руке.
— Вещь! — выдохнул он. — Тяжелые, заразы. Казенные заступы, железо доброе, не жестянка. И черенки гладкие.
И тут возникла заминка. Тишина за забором затянулась.
— Деньги! — вдруг истерично выкрикнул Гришка. Голос его сорвался на визг. — Сначала деньги кидай! Полтину обещал!
— Сетку кидай, потом деньги! — прорычал Кремень, подходя к забору. — Иначе я сейчас перелезу и уши тебе оторву!
— Нет! — Пацан был на грани паники. — Кину сетку — вы убежите! Я вас знаю, босяков! Я без денег останусь, да еще и под суд пойду! Деньги вперед!
Гришка был прав. Любой нормальный беспризорник, получив товар, тут же сделал бы ноги, сэкономив серебро. Пацан был загнан в угол, напуган, и от страха мог наделать глупостей — убежать или закричать.
Я достал из кармана заветный полтинник. В темноте его не найти, если промахнусь.
  
— Кремень, дай лоскут.
Вожак молча оторвал кусок светлой подкладки от старой кепки. Я завернул монету в тряпицу, добавив внутрь увесистый камешек, чтобы сверток летел прицельно и не застрял в лопухах.