Заморыш (СИ)

— Отлично! — прошептал я. — Здесь и слона спрятать можно, не то что верши.
— Ага… — выдохнул Спица, восторженно оглядывая горы рухляди. — А если тут еще поискать? Вдруг чем разжиться сможем?
— Нам сейчас одно надо, чтоб нас не приметили, — остудил я его пыл. — Осмотрелись — и назад. Нечего тут искать.
Еще немного потоптавшись, нашли вторую лестницу и выход для прислуги, который был закрыт. Стараясь не тревожить вековую пыль, спустились обратно.
  
Я снова просунул гвоздь в щель, поддевая язычок засова. Щелк… Дверь встала на место, выглядя так же неприступно, как и пять минут назад.
В ватерклозете Васян нервно хрустел суставами пальцев, Грачик мерил шагами тесный закуток, зажимая нос рукавом.
— Ну? — выдохнул он, едва мы появились. — Нашли?
— Нашли, — кивнул я, прикрывая дверь плотнее. — Чердак над кухней. Вход через кладовку. Места — вагон.
Глаза у пацанов загорелись. Свой угол в казенном доме — это неслыханная роскошь. Это, мать ее, свобода!
— Значит, можно там и рыбу жарить? Или картоху печь? — с надеждой спросил Васян
— А вот про это забудьте сразу, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Никакого огня. Вообще.
— Почему? — расстроился гигант.
— Потому что чердак сухой. Дерево старое, пыль, паутина. Одна искра — и полыхнет так, что мы до первого этажа добежать не успеем. Сгорим заживо вместе с приютом.
Сделав паузу, подождал, пока развитое детское воображение нарисует им эту апокалипсическую картину.
— И второе — запах, — добавил я. — Дым через щели пойдет, или просто жареным потянет. Сразу найдут. Так что чердак используем только как схрон. Храним там снасти, сушим рыбу — если тихо. Сухари прячем, яблоки, все, что найдем.
— И ходить туда только по одному, — добавил осторожный Грачик. — И только когда коридор пустой. Если спалимся, братцы, не только выпорют, а и заколотят все наглухо. Правильно, Пришлый?
Я солидно кивнул. Даже у Спицы пропало мальчишеское веселье. Они поняли: это уже не игра, а взрослое дело.
— Ладно, разбегаемся, — скомандовал я. — По одному. Скоро ужин и отбой. Ведите себя как обычно. Никаких переглядываний. Мы ничего не задумали. Если кто проговорится… — И я сурово на них глянул.
Мы вернулись как раз вовремя. Дядька Ипатыч уже орал, сгоняя всех на вечернюю проверку.
Я занял свое место в строю, опустив голову, но исподлобья оглядывая зал.
Жига был на месте. Нос распух и посинел, превратив лицо в уродливую маску, под глазами наливались фиолетовые тени. Вокруг суетился верный Хорек, прикладывая к лицу вожака мокрую тряпку.
Когда наши взгляды с Жигой встретились, в его глазах не было обычной злости гопника. Там была ледяная, концентрированная ненависть.
«Сейчас он ранен, унижен. Ему надо восстановить свой статус — и сделать это он намеревается за счет меня, причем в ближайшие дни, иначе все плохо для него кончится, и он это чувствует».
Его шестерки: Рябой и два хромых — тоже выглядели притихшими, но злыми. А вот Щегла видно не было.
Ужин прошел спокойно, только после него чувство голода не сильно прошло. Когда все вернулись в дортуар, появился дядька.
— Спать! — гаркнул Ипатыч, гася газовый рожок.
И дортуар погрузился во тьму, наполненную шорохами, скрипом кроватей и запахом сорока немытых тел.
Я лежал, натянув колючее одеяло до подбородка. Тело гудело. Сбитые костяшки пальцев горели, бок, куда прилетел удар Жиги, ныл тупой, тягучей болью. Голод, ненадолго забытый из-за адреналина, снова начал грызть желудок.
Спать хотелось смертельно, но я заставил себя лежать с открытыми глазами еще час, слушая, как выравнивается дыхание дортуара. Сон приходил волнами, тяжелый, вязкий.
…Меня подбросило среди ночи.
Я проснулся не от звука, а от животного чувства опасности — того самого, что не раз спасало меня «за речкой», а потом и в разборках девяностых. Резко, рывком сел на койке, сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица.
Тишина. Только храп и сопение. Лунный свет падал сквозь решетки окон, расчерчивая пол мертвенно-бледными квадратами.
Я замер, превратившись в слух.
Шорох? Нет, показалось.
Я посмотрел в сторону угла, где спали «жиговские». Темно. Силуэты под одеялами вроде бы на месте. Но тревога не отпускала. Словно кто-то стоял рядом в темноте и смотрел мне в затылок.
Я медленно сунул руку под подушку. Пальцы коснулись холодного, шершавого металла. Гвоздь. Мой единственный аргумент.
«Спи, — приказал я себе, не убирая руки с острия. — Спи хотя бы вполглаза».
Резкий удар разорвал утреннюю дрему.
— Подъем, шантрапа! — покрикивал Спиридоныч, сменивший Ипатыча на побудке, идя между рядами, он стучал палкой по кроватям.
Короткие, злые удары по железным спинкам заполнили дортуар лязгом и визгом металла. Под этим утренним концертом тела воспитанников безропотно, будто на автомате, начинали сползать с коек. Механизм приюта заводил свою скрипучую, ежедневную шарманку.
Сев на койке, я тут же ощутил боль по всему телу. Казалось, оно было одним сплошным синяком. Больная, тупая и ноющая она сидела в ребрах, в плечах.
Вчерашняя потасовка с Жигой просто так не прошла.
Отлично. Превосходно! Сегодня это было именно то, что нужно. Мои синяки — мой больничный.
Медленно, кряхтя, как старик, я сполз на скрипучий дощатый пол. Каждый шаг — маленькое театральное представление. Пока все шумной толпой неслись к умывальнику, я, нарочито хромая, побрел в противоположную сторону — к каморке, где обычно спали дядьки.
Спиридоныч как раз стоял возле нее, поправляя косоворотку.
— Спиридоныч… худо мне, — прохрипел я, сгибаясь пополам и прижимая руку к боку.
— Что еще за сказки? — окинув меня подозрительным взглядом, безразлично буркнул он, но остановился.
— Да с лестницы вчера… навернулся, — соврал я, морщась от «боли». — Дышать больно. До мастерской не дойду…
Он смерил меня легким, недоверчивым взглядом. Подошел, бесцеремонно ткнул пальцами в ребра. Я скрипнул зубами и согнулся еще ниже. Этого прикосновения было достаточно, чтобы настоящая, а не притворная боль прострелила тело. Так что вышло убедительно.
Дядька с тоской смотрел на меня, и я, казалось, читал его мысли. Возиться со мной ему было лень.
— Ладно, — махнул он рукой. — Сиди здесь. Только чтобы на глаза мне не попадался. Понял, калека хренов!
Кивнув, я поплелся к умывальнику, а после успел шепнуть перед завтраком парням, чтобы приберегли хлеб.
Когда завтрак закончился, я нашел взглядом Спицу, убедившись, что он смотрит на меня. Короткий кивок в сторону моих приятелей. Через минуту они стояли передо мной. Васян — угрюмый, насупленный. Грачик — настороженный, с вечным сомнением в колючих глазах.
— Поход на работу сегодня отменяется, — без предисловий сообщил я. — Сегодня у нас дела поважнее. Идем за прутьями для вершей.
Спица и Васян были готовы. Их не требовалось убеждать. Но Грачик возмущенно замотал головой.
— Ополоумел, Пришлый? А если нас хватятся? Выпорют поди! В карцер посадят! А может, и без ужина на пару дней оставят!
Я же поморщился, глядя на Пришлого, чувствую, прикрепится ко мне.
— Правильно, — спокойно ответил, глядя ему прямо в глаза. — Все так и будет. Выпорют. Один раз. И ужина лишат. Может!
Я сделал паузу.
— А теперь посчитай: если сделаем верши, будем с рыбой каждый день! Подумаешь — один раз выпорют за будущую сытую жизнь. Что выберешь?
Он молчал, обдумывая. Я добавил последний аргумент, глядя на Васяна.
— Или хочешь и дальше оставаться слабым, чтобы Жига и его кодла могли нас во дворе месить, когда им вздумается?
  
Это сработало. Грачик, криво усмехнувшись, мрачно кивнул.
— Идем, — скомандовал я. — По одному. Встречаемся за оградой у ворот. Хлеб, что с завтрака взяли, не ешьте, на приманку для рыб пойдет.
План был прост и дерзок. Основная толпа воспитанников, построившись, поплелась на работы. Мои же товарищи: Спица, Васян и Грачик — должны были затеряться в этой серой массе, дойти до первого переулка и просто свернуть в него, дав деру.