Проклятие королей

Кузен улыбается.
– Вы ее верная защитница, – говорит он.
– Вы бы должны этому порадоваться, – я указываю на контракт. – Ваша дочь выйдет за моего сына, и они поклянутся, что только смерть разлучит их. Только если брак без сомнения длится до смерти, ваша дочь, – или любая другая женщина, – может быть уверена в своем будущем. Королева не подорвет безопасность всех женщин в Англии, согласившись, что муж может оставить жену по своей воле. Она была бы плохой королевой для английских женщин, если бы так поступила.
– Ему нужен наследник, – замечает кузен.
– Он может назвать наследника, – отвечаю я.
И позволяю себе сдержанно улыбнуться.
– В конце концов, наследники есть, – говорю я. Дочь моего кузена выйдет замуж за одного из них, моего сына Монтегю. – Наследников множество.
Кузен на мгновение умолкает, думая, как близко мы стоим к трону.
– Возвращение Плантагенетов, – очень тихо произносит он. – Какая ирония, если после того, что было, все вернется одному из нас.
Замок Уорблингтон, Хэмпшир, весна 1518 года
Приходит и уходит Рождество, но король не возвращается в столицу и не созывает двор на праздник. Я навещаю малышку принцессу в Гринвиче, узнаю, что во дворце нет болезни, и вижу, как малышка лепечет, играет и учится танцевать.
Я провожу с Марией счастливую неделю, держу ее за руку, повинуясь королевскому желанию танцевать вдоль длинных галерей; тем временем становится все холоднее, и, наконец, за окнами, выходящими на реку, начинает идти снег. Мария – очаровательный ребенок, я оставляю ее с кучей подарков, дав обещание вскоре вернуться.
Королева пишет, что они переехали в Саутгемптон, так что могут покупать продукты, которые привозят купцы из Фландрии: король не хочет английской пищи, боясь, что она может быть заражена. Он не позволяет слугам тех, кто его принимает, ходить на городской рынок.
Мы ни с кем не видимся, кроме самых близких друзей короля, без которых он не может обойтись. Король даже не принимает письма из города, опасаясь болезни. Кардинал Уолси пишет ему на особой бумаге из Ричмондского дворца, он живет там и правит он сам, как король. Он выслушивает прошения со всей страны и решает, что с ними делать, сидя на троне в зале аудиенций. Я побуждала короля вернуться в Вестминстер и созвать двор к Пасхе, но кардинал настроен решительно против, а король больше никого не слушает. Письма кардинала полны предостережений по поводу болезни, и король считает, что безопаснее оставаться подальше.
Я сжигаю письмо королевы по старой привычке к осторожности, но ее слова остаются со мной. Мысль о том, что английский двор, мой родной двор, прячется, как шайка разбойников, от природных своих лордов и советников, живет поближе к порту, чтобы покупать еду у иностранцев, а не у честных английских торговцев, принимает советы только от одного человека, и он не Плантагенет, он даже не герцог и не лорд, но человек, посвятивший себя собственному возвышению, – все это глубоко меня тревожит, пока я праздную начало нового года в сердце своего свежепостроенного дома и езжу верхом по полям, где мои люди идут за плугом и лемех переворачивает жирную землю.
Я нигде не хотела бы жить, только на собственной земле, и не стану есть ничего, кроме того, что мы вырастили сами. Я не хочу, чтобы мне служил кто-то, кроме моего народа. Я по рождению и воспитанию Плантагенет, я выросла в сердце своей страны. Я бы никогда не уехала по собственной воле. Так почему король, чей отец всю жизнь старался попасть в Англию и рисковал жизнью, чтобы завоевать страну, не чувствует глубокой, полной любви связи со своим королевством?
Бишем Мэнор, Беркшир, Пасха 1518 года
Мы отмечаем Пасху в Бишеме, в кругу семьи. Королевский двор, все еще закрытый для всех, кроме ближнего круга Генриха, сейчас в районе Оксфорда. Я гадаю, собираются ли они вообще возвращаться в столицу.
Кардиналу вверены все дела королевства, никто не допускается к королю, он даже бумаги не читает. Все отправляется Уолси, в его все разрастающееся хозяйство. Его писари пишут королевские письма, его счетоводы знают цену всему, его советники судят, как должны вершиться дела, а его любимчик, Томас Мор, который поднялся и стал доверенным посредником между королем и кардиналом, теперь облечен огромной ответственностью, он следит за здоровьем при дворе. Он распоряжается, чтобы каждый дом в королевстве, где есть заболевшие, выставлял у дверей охапку сена, чтобы все видели знак и держались подальше.
 
Народ жалуется, что законник Мор преследует бедных, помечая их, но я пишу молодому законнику, чтобы поблагодарить его за заботу о короле, и когда узнаю, что он сам болен, посылаю ему бутылку с драгоценным снадобьем собственной перегонки, которое, говорят, помогает при лихорадке.
– Ты очень щедра, – замечает мой сын Монтегю, видя, как гонец забирает корзину с лекарствами, предназначенную Томасу Мору в Абингдоне, недалеко от Оксфорда. – Я не знал, что Мор наш друг.
– Он – фаворит кардинала и будет близок к королю, – прямо отвечаю я. – И если он близок к королю, то я хочу, чтобы он хорошо о нас думал.
Мой сын смеется.
– Знаешь, нам ведь теперь ничего не грозит, – напоминает он. – Возможно, всем и нужно было раньше покупать дружбу при дворе, когда на троне сидел старый король, но советники Генриха нам не угрожают. Никто теперь не настроит его против нас.
– Это привычка, – соглашаюсь я. – Всю жизнь я жила по милости двора. Иначе мне никак было не выжить.
Поскольку никого из нас не приглашают к крохотному двору, которому позволено жить при короле, мои родственники Невиллы и Стаффорды приезжают на неделю в гости, чтобы отметить конец поста и Пасху. Герцог Бекингем, Эдвард Стаффорд, мой троюродный брат, привозит с собой сына Генри, шестнадцатилетнего умного и очаровательного мальчика. Мой Джеффри всего на три года его моложе, кузены проникаются друг к другу приязнью и пропадают вместе целыми днями: скачут по турнирной арене, охотятся с соколами, даже рыбачат в холодных водах Темзы и приносят домой толстого лосося, которого непременно хотят сами приготовить на кухне, чем выводят из себя повара.
Мы потакаем их гордости, мы зовем трубачей, которые приветствуют появление блюда в обеденной зале, его вносят с триумфом, на высоте плеча, и три сотни человек, все наши люди, севшие обедать, встают и хлопают благородному лососю и улыбающимся молодым рыбакам.
– Вы слышали, когда вернется двор? – спрашивает Эдварда Стаффорда Джордж Невилл, когда обед окончен и мы, кузены и наши мальчики, отдыхаем в моих покоях у камина с вином и сладостями.
У того мрачнеет лицо.
– Если все пойдет, как хочет кардинал, то король никогда не воссоединится с двором, – коротко отвечает он. – Мне приказано не приезжать к нему. Меня изгнали от двора? С чего бы? Я здоров, все в моем доме здоровы, это не имеет отношения к болезни, это все страхи кардинала, что король ко мне прислушается – вот почему меня к нему не пускают.
– Милорды, – осторожно говорю я. – Кузены. Надо быть осмотрительнее в речах.
Джордж улыбается и накрывает мою руку своей.
– Вы всегда так осторожны, – говорит он, кивая герцогу. – А нельзя просто поехать к королю, даже без разрешения, и сказать, что кардинал действует не в его интересах? Он ведь вас непременно послушает. Мы – одна из величайших семей королевства, мы ничего не приобретаем, устроив беспорядки, он может верить нашим советам.
– Он меня не слушает, – раздраженно произносит Эдвард Стаффорд. – Он никого не слушает. Ни королеву, ни меня, никого из великих мужей королевства, в жилах которых течет кровь не хуже, а то получше, чем его, которые знают, как и он сам, а то и лучше, как нужно править королевством. И я не могу просто пойти к нему. Он не пускает ко двору никого, если не уверен, что они не принесут с собой болезнь. А кто, как вы думаете, поставлен об этом судить? Даже не врач – новый помощник кардинала Томас Мор!