Шпион в доме любви. Дельта Венеры

Через мгновение Джон, никем не замеченный, уже мчался прочь. Он стал свидетелем тягчайшего из смертных грехов и укрепился в мысли о том, что активной стороной здесь выступала Марта, тогда как его отец лишь поддался ее страсти. Чем дольше он пытался забыть то, что видел, тем сильнее увиденное запечатлевалось в его душе и уже не давало так просто себя стереть.
Когда они вернулись, он пригляделся к их лицам, и поразился тому, как любовные утехи изменяют людей. Метаморфоза была скабрезной. Сейчас Марта выглядела замкнутой, в то время как прежде все в ней кричало о возбуждении, обнаруживаемом в ее глазах, в волосах, в губах и языке. А этот серьезный Пьер еще совсем недавно был моложавым телом, распростертым на постели и замечавшим только дикую страсть необузданной самки.
  
Джон чувствовал, что не сможет больше жить здесь без того, чтобы как-нибудь не открыться в своем знании перед больной матерью и перед всеми. Когда он заявил, что намерен подыскать себе место в армии, Марта бросила на него изумленный взгляд. До сих пор она считала его обыкновенным пуританином. Однако она думала, что он тоже влюблен в нее и рано или поздно уступит. Она хотела их обоих. Пьер был таким любовником, о котором мечтают все женщины. Джона она могла бы научить сама, хотя бы это и противоречило его природе. И вот теперь он исчезал. В их отношениях оставалась какая-то незаконченность, словно то тепло, которое возникло во время их игр, оказалось отключено, хотя планировалось, что оно будет продолжать поступать всю жизнь.
В ту ночь она предприняла еще одну попытку достучаться до него. Он встретил ее с таким отвращением, что она потребовала от него объяснений и заставила признаться в том, что он видел ее вместе с Пьером. Джон не верил, что она любит Пьера, и списывал все на примитивность ее натуры. Увидев его реакцию, она почувствовала, что никогда не сможет завладеть им.
Она замерла в дверях и сказала:
— Джон, ты уверен в том, что я животное. Я могу очень просто доказать тебе, что это не так. Я уже говорила, что люблю тебя, а теперь хочу предъявить доказательство. Я не только порву с Пьером, но стану приходить к тебе каждую ночь и спать с тобой. Мы будем спать вместе, как дети. Я докажу тебе свою непорочность и неподвластность страстям.
От удивления он широко раскрыл глаза и испытал отчаянный соблазн. Мысль о Марте и отце была невыносима. Сам он полагал, что неуступчивость его моральна, и не отдавал себе отчета в том, что ревнует. Он не понимал, что на самом деле хотел бы оказаться на месте Пьера со всем тем опытом, которым тот обладал по части женщин. Он не задавался вопросом о том, почему отмахивается от любви Марты. Но почему он с таким непониманием относился к страсти других мужчин и женщин?
Он принял ее предложение. Марта была достаточно умна и не хотела рвать с Пьером так, чтобы он испугался, а просто объяснила ему, что думает, будто Джон заподозрил отца, и она просто хочет успокоить его перед уходом в армию.
Ожидая на следующую ночь прихода Марты, Джон пытался припомнить как можно больше из своих эротических ощущений. Первые его переживания были так или иначе связаны с Мартой — в детском доме они были вдвоем, неразлучны и защищали друг друга. Его любовь к ней в то время была пылкой и непосредственной, и ему нравилось прикасаться к девочке. Но однажды, когда ей было одиннадцать, навестить ее пришла какая-то женщина. Он видел ее мельком в гостиной, где она стояла и ждала. Ничего подобного ему прежде не приходилось встречать. На ней было облегающее платье, подчеркивавшее пышные формы. Волосы у нее были рыжевато-золотые, волнистые, а губы так обильно накрашены, что это восхитило его. Он потрясенно таращился на гостью. Тут вошла Марта, и незнакомка обняла ее. Тогда-то он и узнал, что то была ее мать, отдавшая девочку, когда она была еще совсем малюткой. Впоследствии она восстановила с ней связь, однако не могла взять к себе, потому что слыла самой популярной проституткой в городе.
Если личико Марты пылало от возбуждения или заливалось румянцем, если ее волосы блестели и на ней было облегающее платье, если она делала кокетливый жест, Джон сердился и восставал, потому что полагал, будто видит в ней ее мать. Он считал ее тело вызывающим, а ее саму — сладострастницей. Он задавал ей вопросы и хотел знать, о чем она думает, о чем мечтает, какие у нее есть тайные желания. Она отвечала ему с неподкупной наивностью. Лучшим на свете был он, и хотелось ей больше всего, чтобы он к ней прикоснулся.
— И что ты тогда чувствуешь? — спрашивал он.
— Удовлетворение и наслаждение, я не могу этого объяснить.
Он был уверен в том, что подобные ощущения вызывает в ней не только он, а вообще любой мужчина. И ему казалось, что у ее матери было точно также со всеми теми клиентами, которых она обхаживала.
Он потерял ее, потому что оттолкнул от себя и отказал ей в той нежности, которая так была ей нужна. Он просто этого не заметил, и потому теперь ему доставляло такое удовольствие доминировать над ней. Он покажет ей, что такое непорочность и какова бывает между людьми любовь, лишенная чувственности.
Она бесшумно появилась среди ночи, облаченная в длинную белую ночную рубашку, надетую под кимоно. Ее пышные, длинные, черные волосы спадали на плечи. Она была тиха и нежна с ним, как сестра, а вся ее обычная оживленность оказалась совершенно подавлена. Когда Марта была такой, Джон не боялся, но тогда она была уже совсем другим человеком.
Постель была очень низкой и широкой. Джон погасил свет. Девушка скользнула под одеяло и легла, не дотрагиваясь до него. Он же весь трепетал. Это напомнило ему детский дом, когда он удирал из зала, где спали мальчики, чтобы подольше быть вместе с Мартой, и потому стоял и болтал с ней через окно. Тогда на ней тоже была белая ночная рубашка, а волосы ее были заплетены в косички. Он сказал ей об этом и спросил, можно ли ему их ей заплести, потому что ему снова хочется увидеть в ней маленькую девочку. Она разрешила, и вот в темноте его руки прикоснулись к ее роскошным волосам и заплели их в косички. Потом они оба сделали вид, что спят.
Однако Джон все время представлял ее себе голой, одновременно видя перед собой ее мать в облегающем платье, подчеркивавшем каждый изгиб фигуры. Под конец он увидел Марту, сидящую на корточках над лицом Пьера. Кровь застучала у него в висках, и ему захотелось протянуть к Марте руку. Так он и сделал. Она же взяла его руку и положила себе на сердце, на левую грудь. Он чувствовал, как бьется под одеждой ее сердечко. В конце концов они уснули. Утром они проснулись одновременно, и Джон осознал, что спал рядом с девушкой. Он чувствовал ее тепло и хотел ее. Он сердито спрыгнул с кровати и сделал вид, будто спешит побыстрее одеться.
Так прошла первая ночь. Марта продолжала оставаться сдержанной, а Джон уже весь сгорал от страсти. Однако гордость и страх были в нем все еще сильнее.
Теперь он понял, почему он боится. Он боялся того, что окажется импотентом. Боялся, что его отец, известный Дон-Жуан, сильнее и опытнее его как мужчина. Боялся оказаться неловким. Боялся, что раз пробудив в ней неукротимую страсть, он уже не сможет ее удовлетворить. Женщина менее сладострастная едва ли испугала бы его в такой мере. Он был так поглощен подавлением своей собственной чувственности, что это удалось ему даже слишком хорошо. Вот он и опасался теперь за свои способности.
Должно быть, благодаря своей женской интуиции Марта догадалась об этом. С каждой ночью она становилась все тише, сдержанней и скромней, и они невинно засыпали в одной постели. Она не показывала того, как возбуждена потому, что они просто лежат рядом. Она спала на самом деле, тогда как Джон иногда лежал без сна, не в состоянии избавиться от воспоминания о ее наготе.
  
В течение ночи он несколько раз просыпался, прижимал девушку к себе и ласкал. Во сне она была теплой и уступчивой. Он отваживался закатывать подол рубашки ей на грудь и проводить ладонью по ее телу, ощущая его фасон. Она не просыпалась, и это придавало ему смелости. Он только ласково трогал ее, следовал линиями тела, пока не узнал, где у нее самая нежная кожа, где формы пышнее и где начинаются волосы на лобке.