Шпион в доме любви. Дельта Венеры

Девочек ничуть не заботило то, что их юбочки задираются, а стройные ножки балерин теряют опору. Они плюхались на пенис и оставались лежать на одеяле. Смеясь, они крутились на Бароне, садились на него, играли с ним в «лошадку», усаживались на него верхом, пришпоривали и просили расшатывать кровать движениями тела. Сами же они тем временем целовали его, дергали за волосы и лопотали с ним, как это делают дети. Барону до того нравилось подобное обращение, что постепенно забава приобрела угрожающие размеры.
  
Одна из девочек лежала на животе, и ему, чтобы разговеться, достаточно было лишь слегка тереться о нее. Он проделывал это так, будто то была часть их игры, как будто он хотел спихнуть девочку с постели. Он говорил:
— Уверен, что ты свалишься, если я буду так тебя толкать.
— Не свалюсь, — отвечала девочка и цепко держалась за него через постельное белье, а он все двигался, словно хотел заставить ее перекатиться на другую сторону кровати.
Он со смехом приподнимал ее, однако она продолжала лежать на нем, тесно прижимаясь ногами, трусиками и всем телом, чтобы не соскользнуть. Он же на радость всем продолжал игру. Чтобы сделать борьбу равной, вторая девочка усаживалась на Барона верхом впереди сестры, так что теперь он мог двигаться еще яростнее под их общим весом. Пенис, скрытый под толстым одеялом, все поднимался и поднимался между их маленьких ножек, и тут он кончал, причем с напором, ранее ему почти неведомым. После чего сдавался на милость девочек, победивших способом, о котором даже не подозревали.
В другой раз, когда они пришли с ним поиграть, он держал руки под одеялом. Приподняв одеяло указательным пальцем, он сказал, что они должны попробовать его поймать. Девочки с величайшим усердием попытались овладеть пальцем, возникавшим в разных местах постели, и наконец это им удалось. Вскоре они держали уже не палец, а пенис, и, сделав вид, будто хочет вырваться, Барон вынудил их ухватиться за него еще сильнее. Несколько раз он совсем исчезал под одеялом, чтобы они бросались искать его член, который он неожиданно выставлял им навстречу.
Барон изображал зверя, который норовил их поймать и искусать, несколько раз весьма близко от того места, за которое он очень хотел, чтобы они его потрогали, и это крайне забавляло девочек. Играли они со «зверем» и в прятки. «Зверь» выпрыгивал на них из засады. Он прятался в комоде и занавешивался одеждой. Одна из девочек открывала комод. Он мог при желании заглянуть ей под платье, после чего хватал проказницу и в шутку кусал за ляжку.
Игры их были настолько необузданными, путаница настолько безнадежной, а девочки — настолько шаловливыми, что частенько его руки касались всего того что он хотел.
***
И все же в конце концов Барон отправился дальше, однако его опасные для жизни перелеты от богатства к богатству делались все менее успешными по мере того, как его эротические поиски стали преобладать над поисками власти и денег. Под конец он уже не мог контролировать свою страсть к женщинам. Теперь он поспешно расставался с женами, чтобы продолжать охоту за эротическими переживаниями по всему свету.
Однажды он услышал, что бразильская танцовщица умерла от чересчур большой дозы опиума. Их двум дочерям было теперь пятнадцать и шестнадцать лет, и девочки хотели, чтобы отец позаботился о них. В то время он жил в Нью-Йорке с новой женой, от которой у него был сын. Мысль о скором приезде его дочерей не слишком ее порадовала. Она почувствовала ревность за своего четырнадцатилетнего сына. После многих странствий Барону захотелось иметь свой очаг, чтобы некоторое время пожить без сложностей и обманов. Теперь у него была женщина, которая ему вполне нравилась, и трое детей. Ему не терпелось вновь увидеть дочерей. Встретил он их с большой нежностью. Одна из них была красива, вторая скорее пикантна. В пору отрочества они были свидетельницами того, каким образом живет их мать, так что теперь ни стеснением, ни скромностью не отличались.
Отец приглянулся им. Он же со своей стороны вспомнил о тех играх, которыми забавлялся с девочками в Риме, правда родные дочери были постарше, но от этого вся ситуация оказывалась только еще привлекательней.
Им отвели отдельную широкую постель, и позже, когда они еще болтали, обмениваясь впечатлениями от путешествия и встречи с отцом, Барон зашел к ним в комнату пожелать спокойной ночи. Он прилег рядом и поцеловал их. Девочки ответили на поцелуи. Целуя их, он гладил ладонями юные тела, которые осязал под ночными рубашками.
Они нежились под ласками. Он приговаривал:
— Какие же вы обе красавицы. Я горжусь вами. Я просто не в состоянии оставить вас спать одних. Ведь я так давно вас не видел.
Он по-отечески обнял их, склонив головы себе на грудь, бережно ласкал, пока девочки не уснули по бокам от него. Их юные фигурки с едва развитыми грудками так подействовали на него, что он потерял сон. Кошачьими движениями он ласкал сначала одну, потом другую девушку, и они не просыпались, однако через некоторое время страсть его стала настолько дикой, что он разбудил одну и проник в нее. Не избежала этого и вторая.
Они посопротивлялись и поплакали, но они столько уже повидали на своем веку подобных вещей, пока жили с матерью, что протест их был не очень упорным.
Однако то не была обычная кровосмесительная связь. Половое безумие Барона прогрессировало и становилось одержимостью. Получение удовлетворения уже не влияло на него ни успокаивающе, ни освобождающе. Как раз напротив. Переспав с дочерьми, он переходил к супруге.
Он боялся, как бы дочери ни бросили его и ни сбежали, поэтому он шпионил за ними и буквально держал взаперти.
Жена это обнаружила и закатила несколько жестоких сцен. Однако теперь Барон уже ничем не отличался от сумасшедшего. Он сделался равнодушным к своей внешности, одежде, к своим переживаниям и деньгам. Он сидел дома и ждал исключительно того момента, когда сможет взять сразу обеих своих дочерей. Он научил их всем мыслимым видам ласк. Они научились целовать друг дружку в его присутствии до тех пор, пока он не возбуждался настолько, что мог проникнуть в них.
Однако со временем его одержимость и распутство опротивели им. Жена оставила его.
Как-то ночью, переспав с обеими дочерьми, он ходил по апартаментам, по-прежнему возбужденный и одержимый своими эротическими фантазиями. Девушек он уже успел утомить, и они спали. Его же снова терзала и слепила страсть. Он открыл дверь в комнату сына. Тот мирно спал на спине, приоткрыв рот. Барон с восхищением посмотрел на мальчика. Восставший член все еще донимал его. Взяв стул, он поставил его рядом с кроватью. Он встал на него коленями и вложил пенис в рот сына. Мальчик проснулся с ощущением того, что вот-вот задохнется, и ударил его. Девушки тоже проснулись.
Они начали восставать против безумств отца и в конце концов покинули этого теперь сумасшедшего стареющего барона.
  
Матильда
 
Матильда была модисткой, жила в Париже и едва успела справить свое двадцатилетие, как ее соблазнил Барон. Хотя отношения их продолжались всего две недели, за это короткое время она настолько подпала под его влияние, что переняла и его жизненные принципы, и манеру разрешать возникающие проблемы. Ей глубоко запало в душу одно замечание, которое он случайно обронил как-то вечером: мол, парижанки весьма высоко котируются в Южной Америке, потому что из них получаются замечательные любовницы, а еще по причине их жизнерадостности и остроумия, что так выгодно отличает их от латиноамериканских дам, которые до сих пор блюдут традицию самоуничижения и послушания. Традицию, разрушающую их как личность и объясняющуюся явным нежеланием тамошних мужей делать их своими любовницами.
  
Вместе с тем Барон научил Матильду воспринимать жизнь как ряд ролей, которые следует играть — что должно было происходить таким образом, чтобы, вставая по утрам и расчесывая свои светлые волосы, она говорила про себя: «Сегодня я буду такой-то или такой-то», и воплощала задуманное.