Лучшие враги навсегда (ЛП)

На следующий день я иду в офис. Гнев все еще кипит. Он вот-вот прорвется — и я точно знаю, кто примет на себя удар. Двоюродный брат наконец вернулся в штаб. Самодовольное пятнышко у двери в кабинет тети. Я иду прямо к нему, шаг за шагом ускоряюсь, будто выходя на тропу войны.
Он смотрит на меня — и на секунду самодовольство меркнет. Но маска быстро возвращается на место.
  
— Привет, братишка.
Тетя стоит рядом. Она толкает дверь шире.
— Твой отец уже внутри, — говорит она.
Губы сжаты в недовольной линии, но глаза блестят. Ей это нравится.
Папа развалился на диване, что стоит в кабинете тети, закинув ноги на подушку и скрестив руки на груди.
— Габриэль, — говорит он. — Как мило, что ты решил к нам присоединиться.
— Полагаю, вы уже видели видео, — говорю я.
Смотрю только на папу и на Шэрон. Если переведу взгляд на двоюродного брата — могу сорваться.
— Разумное предположение, — тетя облокачивается на массивный стол. Львица, точащая когти. — Так расскажи-ка еще раз, как женитьба на наследнице Коннованов была частью гениального бизнес-плана.
— Это не так. Мы были пьяны. В Вегасе.
С дивана доносится смешок.
— Ты всегда умел подбирать слова, сынок.
— Так скажи прямо, — говорит Шэрон. — Как ты собираешься это использовать? Упоить ее вином, вытянуть тайны о «Контрон», нашептать что-то в подушку? Или ваша глупая ошибка дала шанс на многолетний бракоразводный процесс с дележкой активов?
Моя рука сжимается в кулак. Левая. Я чувствую, как холодное кольцо врезается в кожу.
— Я не собираюсь ею пользоваться.
Тишина накрывает комнату. Будто мы все разом затаили дыхание.
Папа первым нарушает тревожную тишину:
— Что?
— Пусть брак и был пьяной ошибкой, но это не значит, что я сожалею, — говорю я. — Если мы разведемся, то потому, что оба этого захотим. Это не будет связано с компаниями, семьями или прессой. Ни с чем.
Двоюродный брат подходит ближе и останавливается рядом с отцом. Его глаза широко распахнуты в смеси ужаса и веселья. Наверное, потому что этот ублюдок просто не способен представить себе хоть одно искреннее чувство.
Тетя усмехается.
— Только не говори, что ты начал заботиться об этой девчонке.
— Она моя жена.
— Она – Коннован.
Гнев вспыхивает и прорывается наружу.
— Что это за соперничество, если не жалкая игра в превосходство? Удобный способ нас сравнивать? Мы увеличиваем доходы почти каждый год — с редкими исключениями — вот уже три десятилетия. Мы — Томпсоны. Мы живем конкуренцией. В каком-то смысле Коннованы — это наш стимул. Благодаря им мы никогда не расслабляемся. Мы должны быть им благодарны.
Двоюродный брат качает головой.
— А теперь ты доказываешь свою истинную преданность.
— Нет, — отвечаю я. — Это ты только что доказал, что у тебя ее нет.
Папа смеется. Звук неожиданный, и все оборачиваются. Тетя всегда была бойцовой собакой, но это не значит, что у отца нет клыков. У него просто другая тактика.
— Что смешного? — спрашивает Шэрон.
Он качает головой, полуулыбаясь.
— Мой сын влюбился в Коннован. Вот уж по-настоящему удача.
Я глубоко вдыхаю. Следующие слова даются тяжело — и идут вразрез с самой структурой, впитанной в меня с детства, словно выгравированной в костях.
— Вы оба знаете, какую ценность я представляю для компании. Я лучший из всех, кто у нас есть, и вы это знаете — даже если не хотите признать.
Двоюродный брат открывает рот, но я поднимаю руку, не давая ему заговорить.
— Не ты. Я не с тобой разговариваю. Послушайте: мы с Конни сами разберемся в своей жизни, вне компаний. Я никогда не выдам секретов «Интерпрайзес», не продам ее, не поставлю под удар сотрудников. Но могу пообещать одно: если придется выбирать между карьерой и женой — я знаю, что выберу.
Эти слова, кажется, эхом отдаются в просторном кабинете, который тетя называет своим. Она нахмуренно смотрит на меня, как будто уловила в словах не слишком завуалированную угрозу. Папа глядит непроницаемо. Я не могу понять — он горд или зол. Хотя, впрочем, никогда и не мог.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Слов еще много — они роятся под кожей, рвутся наружу. Но не сейчас. На сегодня достаточно.
— Габриэль, — говорит отец. — Семья – это и есть компания.
Мои плечи напрягаются. Разве я этого не знаю? Но теперь у меня есть своя семья.
* * *
Возвращение в квартиру этим вечером — проверка на терпение. Я поднимаюсь на лифте, открываю дверь, думаю… и нахожу пустоту.
Снова.
Следующий час провожу, гугля ублюдка из Чикаго, который посмел поднять руку на Конни. Ищу способ разрушить его бизнес. Это не облегчает боль — но немного сглаживает горечь. По крайней мере, это я могу. Использовать свое положение, чтобы сделать его жизнь невыносимой.
Уже поздно, когда я вспоминаю про заказанную еду. Сижу на диване, смотрю на входную дверь — будто надеюсь, что она откроется. Что Конни войдет. Скажет, что развод — ошибка. Что все это неправильно. Что все-таки скажет:
Я хочу тебя.
И будет иметь в виду не только тело.
Звонок в дверь. Я вздыхаю и поднимаюсь. Это индийская еда, не Конни.
Но это не еда.
И не Конни.
Я хмурюсь, глядя на мужчину, остановившего на мне взгляд.
— Алек?
Темноволосый мужчина, с которым я встречался всего пару раз, молча проходит мимо и заходит в квартиру. Его черты напряжены — взгляд жесткий, челюсть сжата. Он с трудом сдерживает гнев. Это выражение мне слишком хорошо знакомо.
В последние дни я сам носил его слишком часто.
— Габриэль, — говорит он, останавливаясь у кухонной стойки, чтобы поставить портфель. — Ты никогда не был мне приятен.
— Взаимно, — отвечаю я.
Он поднимает глаза — в них мелькает удивление, но тут же возвращается угрюмое выражение.
— Это было подло. Даже для Томпсона.
— Правда? — голос пропитан сдерживаемой яростью. — Объясни, почему ты вдруг решил вспомнить о морали.
— Ты воспользовался ею, когда Конни была уязвима, — отвечает он. Его пальцы побелели, вцепившись в край кухонного острова. — Не аннулировал брак сразу. Ты затянул весь этот фарс, заставил ее переехать, втянул в свою жизнь… Все ради чего? Ради секретов компании? Надеюсь, раскрытие тебя для «Никура» стоило того, — он качает головой с отвращением.
Алек, наверное, лет на десять старше меня и на сантиметр выше, но сейчас выглядит не только разъяренным — он измучен. Достает из портфеля кипу документов.
— Пошел ты, Томпсон. Ты подпишешь бумаги о разводе, оставишь Констанцию в покое — и тогда мы с тобой начнем войну.
Я киваю, будто это все имеет смысл.
— Отлично. А мнение Конни, выходит, можно проигнорировать?
Глаза Алека сужаются.
— Она хочет развода.
Слова врезаются, как нож.
— Может, и так. Но я хочу услышать это от нее. Знаешь, у тебя дурная привычка — постоянно ее недооценивать. Исходя из того, что я видел, ты был никудышным братом.
— Забавно слышать это от тебя, — шипит он.
— Да, от меня. От человека, который видит, что ты и твой отец творите. Вы отодвигаете ее на второй план при каждом удобном случае, — голос срывается, я едва сдерживаюсь. — Она – один из самых профессиональных людей, которых я встречал. Я видел ее на юридическом факультете: как читала допоздна, просила дополнительные задания. Я видел, как Конни вкалывала в «Контрон», ездила на конференции, боролась за ваше одобрение. А вы лишали ее всех шансов.
Уголки его губ опускаются.
— Ты ничего не понимаешь. Ни о ней, ни о нас.
— Нет, это ты слеп. Ее фонд? Вы с отцом закрыли его просто в качестве наказания, — я качаю головой, пытаясь унять гнев. — А та история в Чикаго? За это ты тоже ее наказал.
  
— Проект провалился. В записке все ясно…
— Он напал на нее, Алек. Конни ему отказала, и он назло сорвал сделку, — я почти рычу. — Но вы научили ее, что слабость — это приговор. Вот почему она ничего не сказала!