Лучшие враги навсегда (ЛП)

Через пару неуверенных секунд он кладет руку мне на талию. Другой же отводит несколько прядей с моего лица. Я смотрю на экран и прикусываю губу.
Наконец, решаюсь.
— Не знаю, кто мы друг для друга, — говорю я. — Или что было сегодня утром.
Его рука замирает на моем плече. Но я не останавливаюсь. Проглатываю неприятное чувство в груди и продолжаю.
— Честно? Не знаю, глупо ли это — начинать тебе доверять. Но не хочу притворяться, что мне это не нравится… все это.
  
Он смотрит на меня, и выражение лица меняется. Улыбка становится мягче, без привычной ухмылки. Большой палец касается моей щеки.
— Это чувство очень взаимно, принцесса.
— Ой.
— Перемирие? — спрашивает он.
Я киваю.
— Перемирие.
Он наклоняется, прижимается губами к моим — теперь уже знакомыми. Теплыми. Надежными. Поцелуем, от которого внутри расползается мягкое, жидкое тепло.
— Это значит, — шепчет он, — что я выбираю следующий фильм.
— Я знала, у тебя есть скрытые мотивы.
Он смеется, откидывается на спинку дивана и обнимает меня, не отпуская всю оставшуюся часть фильма.
  
31. Габриэль
 
Грипп у Конни прошел быстро. На следующий день она уже работала из дома — и настояла, чтобы я пошел в офис. Но при этом улыбалась.
В «Томпсон Интерпрайзес» царило хорошее настроение, что само по себе вызывало беспокойство. Сделка с фирмой из Лас-Вегаса, партнерство с которой началось после командировки туда, набирала обороты, и я стоял у ее руля. Это означало череду бесконечных встреч и звонков — но именно так я предпочитаю работать. Телефонные переговоры лучше, чем бесконечные цепочки писем.
Когда день, насыщенный задачами, наконец заканчивается, я возвращаюсь домой и застаю Констанцию, прислонившуюся к кухонному острову. Листающую что-то на телефоне. Судя по одежде, она тоже только вернулась с работы: блузка заправлена в серую юбку-карандаш, каблуки, собранные в хвост волосы.
Она выглядит профессионально — так, как я ее всегда знал. Целеустремленной, собранной. Но теперь знаю и другую сторону Конни — ту, что смотрит старые фильмы, уткнувшись мне в колени.
С тех пор как закончил юридический, я ни с кем не жил. Даже через миллион лет бы не подумал, что первым человеком, с кем это произойдет, станет Констанция Коннован.
И, надо признать, вовсе не жалуюсь.
Она поднимает глаза и улыбается — мягко.
— Привет.
— Привет.
— Я как раз собиралась заказать еду. Хочешь?
— Да, умираю с голоду. Что ты выбрала?
Она наклоняется над кухонным островом, упирается локтями в мраморную столешницу. От этого движения ее тело плавно изгибается — и я вспоминаю, как та выглядела в той же позе, только не здесь, а над диваном. Желание приходит быстро, остро.
— Мне нравится одно тайское место, — говорит она.
— Настроена на острое?
— Думаю, да, — ее глаза блестят, и в них вспыхивает знакомая озорная искра. — А ты?
Я обхожу стойку, встаю рядом.
— Определенно.
— Тогда закажу самое острое из меню.
— Два.
Она усмехается и берет телефон. Я наблюдаю за ее пальцами, скользящими по экрану, а потом провожу ладонью вдоль позвоночника, легко касаясь ткани на спине. Прослеживаю линию юбки, а затем скольжу ниже, касаясь округлостей под поясом.
Конни хихикает.
— Что ты делаешь?
— Просто здороваюсь, — шепчу я и наклоняюсь, целуя ее в шею.
С тихим выдохом она кладет телефон на столешницу.
— Еда будет через двадцать минут.
— Целая вечность, — говорю я.
Конни поворачивается ко мне, прищуриваясь.
— Я написала в примечании: «Пожалуйста, сделайте по-настоящему остро».
Я откидываю голову Конни назад и касаюсь ее губ своими.
— Давай, принцесса.
Она целует меня в ответ. А через двадцать минут мы уже сидим за кухонным столом, уставленным коробками с едой на вынос. От одного только аромата слегка щиплет глаза.
— Ну что, — говорит она. — Пора пробовать.
Я тянусь за карри. Улыбаюсь. По-детски, но в этом весь наш стиль — мы всегда соревновались. Даже в мелочах.
— Как работа? — спрашиваю я.
И вижу, как она загорается. Пока накладывает себе еду, рассказывает о грядущей конференции и проекте, который ее захватил. Я слушаю, рот слегка обжигает.
— Но, — говорит она, — я все еще злюсь на Алека из-за сделки с «Никуром».
— А, то самое приобретение, с которого тебя сняли?
— Да.
— Он поступил несправедливо.
— В этом не было необходимости, — говорит она, разрезая кусок курицы. — Заключительные переговоры уже на следующей неделе, и я — единственная, кто в курсе всех нюансов. Если бы мой уход действительно шел на пользу компании, я бы и слова не сказала. Но мы оба знаем, что это просто из-за…
— Меня, — заканчиваю я.
Она смотрит на меня, и в глазах меркнет разочарование. На солнце у нее проступили новые веснушки — мягкие, разбросанные по щекам и лбу, как россыпь янтаря.
— Это не твоя вина, — тихо говорит она. — И не моя. Просто, думаю, они считают, что я… недостаточно взрослая.
— Ты была взрослой с тех пор, как я тебя помню.
Она усмехается и опускает взгляд на тарелку.
— Иногда так и кажется. Братья были уже взрослыми, когда я росла. Двоюродных братьев и сестер, с кем можно было бы играть, не было. В таких условиях взрослеешь быстро.
— Я помню тебя.
— На юридическом факультете?
Я качаю головой.
— Нет. Хотя да, и там тоже. Но я о Сент-Реджисе.
— Ты был старше на два года, — говорит она. — Видела тебя в коридорах, но не думала, что ты знаешь, кто я такая.
— Конечно, знал. Наследница Коннованов, на том же факультете? Поверь, я был в курсе. Соперничество вбили мне в голову с детства. Название «Контрон» всплывало в разговорах взрослых так часто, как будто вы были каким-то заклятым врагом. И почти никогда — в положительном ключе.
Конни тянется за рисом. Пожалуй, мне тоже стоит — язык уже горит, губы пульсируют от остроты.
— Я и представить не могла, — говорит она. — Мы ведь почти не разговаривали до… ну, до юридического факультета.
— Нет. Мы просто тихо ненавидели друг друга издалека, — усмехаюсь я.
Я вспоминаю ее: волосы до плеч, иногда в очках. Всегда с рюкзаком, набитым книгами, и угрюмым взглядом через двор или столовую, направленным в мою сторону.
Конни кивает.
— Было сложно не ненавидеть. Мне рассказывали… ну, думаю, тебе тоже.
— Ага.
— Помню, как завидовала тебе в Сент-Реджисе, — говорит она.
Щеки у нее краснеют, на лбу выступает легкий пот. Видно, острая еда берет свое.
— Завидовала?
— Ага. Ты был популярным, капитан команды по лакроссу, вокруг тебя всегда кто-то крутился, — она пожимает плечами и утыкается в тарелку. — Ты был красив, с блестящим будущем…
Я поднимаю брови. Из всех возможных отзывов о себе — особенно от нее — я бы никогда не поставил на такой.
— Серьезно?
— Серьезно, — ее босая нога касается моей голени под столом. — Ну давай же. Что ты тогда думал обо мне?
— Ждешь комплиментов? — я качаю головой с деланным укором. — Я всегда знал, что ты будешь нуждаться во внимании, как настоящая жена.
Она смеется и тянется за огромным стаканом ледяной воды. Ее губы яркие, распухшие от перца, и я ловлю себя на мысли — выглядят ли мои так же?
— Ладно, пусть будет так.
— А вообще, — говорю я, — я думал, ты очень сосредоточенная. Прилежная. В школе мы не общались, так что я особо не знал, какая ты. Но ты была милой.
— Конечно, — закатывает она глаза.
— Нет, правда. Хотя только на юридическом факультете по-настоящему…
Мы оказались в одном классе. Тогда и случился первый настоящий разговор. До этого мы годами просто смотрели друг на друга с расстояния — не то чтобы враги, но вполне соперники. А потом границы начали стираться. И однажды ночью, прямо перед летними каникулами последнего года, все изменилось.
  
— Да, — говорит она. Ее глаза затуманены, и Конни тянется за салфеткой. — И знаешь, я плачу не из-за воспоминаний.