Инженер 3 (СИ)
— Сестра милосердия. Романтично. Хотя я слышал, что некоторые барышни ехали в Севастополь не столько лечить раненых, сколько… как бы это сказать… романы заводить. С офицерами. Война, смерть рядом, чувства обостряются. Разве не так, Елизавета Петровна?
Елизавета побледнела. Пальцы сжали салфетку на коленях так, что костяшки побелели. Но голос прозвучал ровно:
— Не знаю, о ком вы говорите, Павел Сергеевич. Я занималась только своими обязанностями.
— Конечно, конечно, — Долгорукий отпил вино, насмешливо глядя на кузину. — Я не о вас лично. Так, общие рассуждения.
Я сжал челюсти, приказывая себе молчать. Подонок. Намекает, причем так, чтобы все поняли, но ничего конкретного не сказал.
Баранов нахмурился:
— Павел Сергеевич, не стоит судить о том, чего не знаете. Сестры милосердия героини. Спасли тысячи жизней.
Свиридов поддержал:
— Правильно. Мой племянник в Севастополе был ранен. Сестры его выходили и спасли. Без них он бы помер.
Долгорукий пожал плечами:
— Я не спорю. Просто говорю, что бывает всякое.
Напряжение немного спало. Лакеи убрали тарелки от супа, принесли второе блюдо, запеченную телятину с овощами. Запах вкусный, мясо сочное, овощи пропитаны соком.
Башмаков, молчавший до этого, обратился ко мне:
— Ну, капитан, как стройка? Когда будет готова мельница?
— Фундамент почти готов. Еще недели полторы. Потом стены, кровля, установка машины. К октябрю закончим, как обещал.
— А паровая машина уже есть?
— Заказана. Придет через месяц.
Вертинский буркнул:
— Надеюсь, не подведете. Баранов вложил немалые деньги.
Я спокойно ответил:
— Не подведу, Михаил Андреевич. Даю слово.
Долгорукий усмехнулся:
— Слово офицера? Как трогательно. Хотя в наше время слова мало что значат. Важны дела.
Я посмотрел на него через стол, выдерживая его взгляд:
— Мои дела говорят сами за себя, Павел Сергеевич. Насосы для пожарной команды работают исправно. Мельница будет работать так же.
— Посмотрим, — Долгорукий отрезал кусок телятины, отправил в рот и медленно жевал.
Баранов поспешил сменить тему:
— Кстати, Александр Дмитриевич! Слышал, вы еще и каретами занялись? У Савельева в гостинице?
— Да. Ему понравилась моя коляска, на которой я приехал сюда, теперь он сдает ее постояльцам. Доход неплохой.
Свиридов заинтересовался:
— Правда? А сколько берет?
— Десять рублей в день по городу, пятнадцать в дальнюю дорогу.
Башмаков присвистнул:
— Недурно! За месяц триста рублей набежит, если постоянно сдавать.
— Примерно так.
Вертинский хмыкнул:
— Вы, капитан, оказывается, не только инженер, но и коммерсант. Разными делами ворочаете.
Я пожал плечами:
— Стараюсь использовать все возможности.
Долгорукий фыркнул:
— Использовать возможности. Красиво сказано. А по-простому хватается за все подряд. Мельницы, насосы, кареты… Не слишком ли много для одного человека?
Я почувствовал, как злость поднимается изнутри. Но сдержался, ответил ровно:
— Справляюсь пока. Если будет слишком много, откажусь от чего-нибудь.
— Вот и правильно, — Долгорукий отпил вина. — А то знаете, как говорят: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.
Елизавета холодно вмешалась:
— Павел Сергеевич, по-моему, Александр Дмитриевич прекрасно справляется со всеми своими делами. Не всем дано быть такими трудолюбивыми и талантливыми.
Последние слова прозвучали с легким презрением. Намек понятен: ведь сам Долгорукий белоручка, бездельник, живущий на деньги отца.
Долгорукий стиснул зубы, но промолчал. Лишь глаза сузились.
Баранов рассмеялся, разряжая обстановку:
— Ну вот, господа! Видите, даже дамы защищают капитана Воронцова! Значит, он действительно молодец!
Анна добавила тихо, но так, чтобы все слышали:
— Александр Дмитриевич заслуживает самых высоких похвал. Он не только талантливый инженер, но и порядочный человек.
Она посмотрела на меня, и я снова увидел в ее глазах немой вопрос. Словно она спрашивала: «Правда ведь? Ты и в самом деле порядочный?»
Я хотел отвести взгляд, но не смог. Кивнул ей едва заметно.
Елизавета тоже смотрела на меня. В ее глазах стоял другой вопрос: «Ты помнишь о нас? О том, что было? О то что обещал мне?»
Я сидел между двумя женщинами, чувствуя, как будто стены комнаты сжимают меня как в тисках. Каждое слово, каждый взгляд имеет значение. Одно неверное движение, и все рухнет.
Свиридов, не замечая напряжения, спросил:
— А что, капитан, вы семейный человек? Или холостяк?
Снова повисла тишина. Все посмотрели на меня. Баранов замер с бокалом в руке. Вертинский прекратил жевать. Анна опустила глаза. Елизавета напряглась, ожидая ответа.
Долгорукий усмехнулся, явно наслаждаясь моментом.
Я ответил как можно ровнее:
— Холостяк, Алексей Николаевич. Пока что работа не оставляет времени на личную жизнь.
Башмаков рассмеялся:
— Эх, молодость! Работа, работа! А жениться надо, капитан! Семья, вот основа жизни!
Вертинский добавил:
— Правильно говорит Василий Степанович. Холостяку трудно. Дом без хозяйки, что корабль без руля.
Баранов хитро прищурился:
— Да что там говорить! У нас в округе есть завидные девицы! Образованные, хозяйственные! Взять хотя бы… — он замолчал, спохватившись.
Анна покраснела, уткнулась в тарелку. Елизавета сжала губы в тонкую линию.
Долгорукий расхохотался:
— Иван Петрович намекает на кого-то конкретного? Как интересно!
Баранов замахал руками:
— Да нет, нет! Я так, в общем! Вообще говорю!
Но поздно. Слово уже сказано. Все поняли, кого он имел ввиду.
Я сидел, чувствуя, как горят уши. Нужно срочно менять тему. Срочно.
— Иван Петрович, — сказал я громко. — А когда планируете начинать кладку стен? Кирпич уже весь привезли?
Баранов с облегчением ухватился за смену темы:
— Да, да! Кирпич почти весь! Еще три тысячи штук на днях привезут! Потом начнем кладку!
Разговор плавно перешел на строительство. Мы обсудили технические детали, сроки, материалы. Напряжение спало.
Но я все равно чувствовал на себе взгляды обеих женщин. Анна смотрела с беспокойством. Елизавета с надеждой.
А Долгорукий усмехался в свой бокал, явно что-то замышляя.
Ужин продолжался. Лакеи подали десерт, яблочный пирог с корицей. Затем чай, крепкий, ароматный, в тонких фарфоровых чашках.
Я пил чай, отвечал на вопросы, старался вести себя естественно. Но внутри все сжималось.
Еще немного, и этот вечер закончится. Я смогу уехать и вздохнуть свободно.
А потом придется разбираться с последствиями. С Елизаветой. С Анной. С этим проклятым клубком, который я сам завязал.
Но пока нужно держаться. Еще немного. Только бы продержаться до конца ужина.
Глава 13
Частокол
Часы на каминной полке пробили десять раз. Ужин подходил к концу. Разговоры стихли, гости допивали чай.
Вертинский поднялся первым, вытирая бороду салфеткой:
— Ну что ж, господа. Благодарю за приятный вечер, но мне пора. Завтра с утра мне ехать в поле, проверять управляющего.
Баранов встал, чтобы проводить его:
— Спасибо, Михаил Андреевич, что заехали. Заходите еще.
Свиридов и Башмаков тоже засобирались. Встали, поблагодарили хозяина, вышли в прихожую. Я слышал, как лакеи подали им шляпы и трости, как хлопали двери экипажей.
Мы остались вшестером: Баранов, Анна, Елизавета, Долгорукий и я.
Баранов потянулся и зевнул:
— Устал я что-то. День длинный выдался. Может, на сегодня хватит? Кто остается ночевать?
Долгорукий встал, поправляя галстук:
— Я поеду домой. Верст пять всего, быстро доберусь. — Он посмотрел на Елизавету. — Елизавета Петровна, вы остаетесь у Ивана Петровича?
— Да, — ответила она спокойно. — Иван Петрович любезно предоставил мне комнату.