Наглый роман (ЛП)

Я киваю. Я не знаю, как звали Олли до того, как он вошел в семью Маллиз, но ‘Олли’ ему подходило.
— Когда он выглядел и жил как Маллиз, они начали учить его вести себя как Маллиз. Он не разочаровал. Он был лучшим в каждом классе. Он освоил каждый инструмент. Выучил несколько разных языков. Он стал идеальным сыном.
— Несколько лет спустя произошло неожиданное. Мама забеременела, и я появился на свет. Внезапно в семье Маллиз появился ‘настоящий наследник’.
— Ты хочешь сказать, что твои родители бросили его? — Шепчу я.
— Я говорю, что Олли пошел еще дальше, чтобы доказать, что он им все еще нужен. Как он мог поступить по-другому? Мама и папа выбрали его только потому, что у них не было другого выбора. Теперь они это сделали.
— Он тебе это сказал? — Я ахаю.
— Не в лицо. — Но, оглядываясь назад, я понимаю, что это имело смысл. Папа не из тех, кто когда-либо бывает доволен. Он всегда был строг с Олли. Всегда. Ожидал, что он будет идеальным. У моего брата не было другого выбора, кроме как соответствовать этому.
— Хотя твой отец казался близким с Олли, — размышляю я, вспоминая все случаи, когда я слышала, как мистер Маллиз кричал на Хадина, чтобы тот больше походил на его брата.
— Так это выглядело со стороны, но папа слишком сильно давил на Олли. Обращался с ним скорее как с машиной, чем как с человеком. Я никогда не понимал почему. — У него перехватывает дыхание. — Я просто посмотрел на то, как тяжело Олли прожил свою жизнь, и подумал, что не хочу быть таким.
— Я помню, вы иногда спорили.
На его лице появляется сожаление. — Я думала, он робот. Я не понимал, что причина, по которой он был так предан бизнесу, заключалась в том, что он знал, что его усыновили. Как биологический ребенок, я имел привилегию валять дурака, а он — нет.
Бедный Олли.
— Ближе к концу мы ссорились гораздо больше. Олли внезапно стал одержим тем, что научил меня управлять компанией. Он продолжал давить на меня. Поэтому я дал сдачи. Наговорил ему ужасных вещей.
— Это не твоя вина, — говорю я ему.
— Да, так и было. — Хадин внезапно останавливается и смотрит на меня сверху вниз. — У тебя болят ноги?
— Что?
Он смотрит на скамейку неподалеку. Она окружена кустами с яркими цветами.
— Сядь. Ты весь день бегала.
— Все в порядке. — Я бы предпочла, чтобы он продолжал говорить, а не пытался отвлечь меня поиском места.
Но он не слушает.
— Почему ты всегда такой привередливый? — Я ворчу, когда он тащит меня к скамейке.
— Потому что ты не слушаешь собственное тело, даже когда оно кричит тебе, чтобы ты успокоилась. Теперь ты носишь проект Вегас. Ты должна…
— Думать за двоих. Я знаю. — Я закатываю глаза. Теперь это его крылатая фраза? Это так раздражает.
Хадин садится рядом со мной, вытягивает свои длинные ноги и смотрит на деревья, которые машут нам рукой.
Я боюсь, что на этом разговор закончится, но, наконец, он продолжает говорить.
— Когда Олли заболел, он не сказал ни маме, ни мне. Если бы мы так часто не ссорились, возможно, он бы так и сделал. А может, и нет. Если бы я знал, я бы потащил его в больницу. Я бы бросил деньги в каждый исследовательский центр, который смог найти. Я бы не позволил этому случиться.
Я скорбно хмурюсь. — Все были потрясены, когда он так внезапно скончался. Я слышал, что никто об этом не знал.
— Это неправда. — Хадин трет подбородок тыльной стороной ладони. Его пятичасовая щетина издает скребущий звук. — Папа знал, что он болен, но не подталкивал Олли к лечению.
Его пальцы сжимаются в кулаки. — Если бы он просто потащил его в больницу, а не заталкивал на очередную встречу, возможно, у меня все еще был бы мой брат. Может быть, он был бы здесь, чтобы подколоть меня по поводу скачек или отругать за ссору с отцом. Но он ушел. И это вина отца. Он использовал Олли как рабочую лошадь, а потом выбросил его. Кто так обращается со своим собственным сыном?
Я покусываю нижнюю губу. — Этому могло быть другое объяснение.
Расстроенный, он снова потирает подбородок. — Нет, это не так. Папа — тиран. И поскольку Олли был так одержим желанием угодить ему и получить его одобрение, он не дорожил собственной жизнью.
 
— Мне так жаль, что тебе пришлось его потерять, Хадин.
— Я его не терял. Его забрали у меня.
Должно быть, ему казалось, что смерти можно избежать, тем более что его отец с самого начала знал о болезни Олли.
— Ты когда-нибудь говорил об этом со своим отцом? — Я спрашиваю.
— Я открыл ему правду. — Хадин горько усмехается. — И знаешь, что он мне сказал? Что Олли ушел, так что мне прийдется ‘поумнеть’ и возглавить компанию. Олли умер, а папа вел себя так, будто ему было все равно.
Я жду несколько секунд, прежде чем заговорить, надеясь, что не растопчу горе Хадина, предлагая другую точку зрения.
Хадин качает головой. — Не говори этого.
— Что не говорить?
— Ты собираешься сказать, что папа ни в чем не виноват.
— Кто сказал?
Он бросает на меня косой взгляд. — Я знаю тебя, Ван. Ты уже некоторое время кусаешь губу и играешь со своим воротничком.
— Нет, — бормочу я, быстро опуская руки и складывая их на коленях.
Хадин поворачивается ко мне всем телом. Его колени врезаются в мои. — Давай.
— Я верю тебе, Хадин. И я понимаю твой взгляд на вещи. Я полностью…
— Вот оно. — Он берет себя в руки.
— Но, — я кладу руку ему на колено, — ты сам заполняешь многие пробелы вместо того, чтобы обратиться к источнику.
— Ты ожидаешь, что я поговорю со своим отцом после того, что он сделал?
— Что именно он сделал? Приютил сироту и дал ему лучшую жизнь? Передал ключи от всей империи своей семьи кому-то, в ком нет его крови?
— Оставил Олли томиться без медицинской помощи, — выплевывает Хадин. — Ты забыла эту часть.
— Олли был самостоятельным человеком и мог принять другое решение. Он этого не сделал.
— Ты хочешь сказать, что я не должен винить папу за то, что он доводил моего брата до предела ради этой дурацкой компании?
— Я говорю, что Олли был невероятно умен. Ты это сказал, и я видела это собственными глазами. Он решил заниматься любимым делом до конца. — Я провожу языком по пересохшим губам.
Я нервничаю, прикасаясь к этому, но Хадин никогда не уклонялась от того, чтобы сказать мне горькую правду, и я верю, что смогу отплатить ей тем же.
— Твой брат был намного старше нас обоих, поэтому я не проводила с ним много времени, но когда проводила, он казался счастливым. Не обремененным. На него не оказывали давления. Ему нравилось работать. Это придавало ему цель. — Как человек, одержимый работой, я понимаю. — И пребывание в вашей семье доставляло ему радость.
— Нет. Это была тюрьма.
— Что это за тюрьма, в которой заключенным вручают ключи от города?
— Ты не понимаешь. — Он отворачивается от меня.
— Не понимаю чего? Что Олли решил провести свои последние минуты, занимаясь любимой работой, с людьми, которых он любил вокруг себя? Что он так сильно верил в компанию, что посвятил ей свой последний вздох?
Хадин начинает дрожать.
— Хадин.
— Что? — лает он на траву.
Я на дюйм поднимаюсь со скамейки и приседаю перед ним. Поднимая голову, я смотрю ему в глаза. Я беру его за подбородок и ощущаю жесткость его щетины на своих ладонях. — Это то, что ты, вероятно, не хочешь слышать, но я думаю, важно, чтобы ты хорошо слушал.
Его взгляд пронзает мой. Это всего лишь предупреждение, прежде чем он возвращается к созерцанию травы в мельчайших деталях.
Я могла бы заставить его поднять голову и попытаться снова встретиться с ним взглядом, но этого достаточно, чтобы знать, что он слушает.
— Твой отец не убийца.
Его ноздри раздуваются, а губы сжимаются. Я закрываю ему рот рукой, прежде чем он успевает возразить мне.
— Тебе нужно кого-то обвинить, и я это понимаю. Ты не можешь винить Олли. Ты любил его. Ты боготворил его. Может быть, ты даже немного ревновал к нему. И это нормально, потому что мы поступаем так с людьми в нашей жизни. Он был твоим братом, что бы ни говорил какой-то дурацкий генетический тест. Никто никогда не сможет сказать, что он не был Маллизом до мозга костей.