Лекарка поневоле и 25 плохих примет

– Десять арчантов за приём и ещё десять за антидот. Выздоравливайте.
Оставив деньги на столе, она ушла, перед выходом из дома отвесив избе поклон. Так суеверные полуденники уваживали духов-покровителей дома, берегущих его от беды, когда Солар спит.
В Эстре́не, стране, где родились Лана и её бабка, кланялись порогу перед тем, как войти в дом, особенно в первый раз. В Лоаре́льской Империи, где я оказалась, делали наоборот – на выходе.
  
Я только сейчас поняла, какое неуважение оказала дому и семье Рустека вчера, сбежав из-под их крыши на ночь глядя и не отвесив положенного поклона.
Что ж… Видимо, нас ждёт новый раунд противостояния.
Иллюстрация: Шельма
 
Примета 6: считать деньги перед зеркалом – к убыткам
 
Восьмое майрэля. После обеда
Таисия 
Я думала, что староста даст о себе знать почти сразу, но ошиблась.
В блаженном одиночестве прошла местная шестидневная неделя. Я освоила незнакомую конструкцию печки, вспомнила, каково стирать руками и жить без водопровода и канализации. Не медово и не сахарно…
Свою игривую кошатину я поначалу звала Оторвой в честь сорванной с окна занавески и Задирой в честь подранного половичка, но в итоге откликаться она начала исключительно на Шельму. Видимо, по совокупности нанесённого ущерба.
Когда рана поджила, а острая нужда в моих услугах отпала, Шельма показала свой истинный характер, и хромота ей ничуть не помешала.
Созданием она оказалась ласковым и очаровательным, но только когда хотела есть. Когда не хотела – становилась исчадием ада. К счастью, есть она хотела почти всегда, а наевшись до состояния глубокой беременности и временной комы, лежала у меня на коленях, громко мурчала и позволяла гладить розоватое пятнистое пузико, покрытое мягким редким пушком.
В остальные моменты она устанавливала в доме жёсткие порядки. Занавескам категорически запрещалось развеваться на ветру, коврику – шевелить кисточками, травам под потолком – шуршать, связкам грибов – раскачиваться, а мне – ходить в платье с колышущимся подолом. Все виновные в нарушении общественного порядка были, как правило, пойманы, подраны и жестоко покусаны.
С туалетом проблем не возникло – на улице я соорудила ямку с песком, и свои дела Шельма делала преимущественно в неё, периодически накрывая их то ковриком, то пучком трав, то кухонным полотенчиком. Вот такая хозяйственная и аккуратная киса. Обычно результаты регулярных перееданий она яростно закапывала, и в какой-то момент пришлось смириться с тем, что во дворе теперь будет подкоп в столицу или первая в этом мире станция метро.
На зубки Шельма пробовала абсолютно всё, поэтому я начала сомневаться – а о капкан ли она их обломала? Всего за несколько дней она пыталась схарчить чугунную сковородку, угол печки и найденный во дворе камень.
Сначала я всерьёз беспокоилась, чего не хватает в организме кисы, если она жрёт камни, но после нескольких глубоких диагностик пришлось признать, что мозгов. К счастью, отсутствие элементарного инстинкта самосохранения компенсировалось живучестью. Шельма залезла в печку и опалила усы и шерсть на морде; упала в колодец и жалобно мяукала из глубины, суча по воде лапами; нырнула носом в котелок с горячей кашей; стащила огненный пирожок прямо с противня и заглотила его целиком, после чего долго пучила глаза и сипло мявкала, пока я судорожно пыталась понять, как её лечить от ожога желудка.
И это всего за пару дней!
Кисины проказы и шалости я принимала стоически, потому что спать она приходила под бочок ко мне и даже обнимала мою руку во сне тяжёлыми, пушистыми лапами. За это я готова была простить ей многое, куда больше, чем чужие подпорченные занавески и уничтоженный половичок, который, если быть совсем уж откровенной, сам нарывался своими нахальными кисточками.
Простая деревенская жизнь оказалась на удивление умиротворяющей, и необходимость пользоваться спрятанным в кустах уличным туалетом не особо напрягала. По крайней мере, это был мой личный туалет, и его не мог загадить сосед-алкоголик. Возможно, зимой я запою иначе, но на дворе стояло лето с ласковыми тёплыми ночами, так что я нарекла грубо сколоченную конструкцию бунгалом для раздумий и на этом успокоилась.
Готовить приспособилась по вечерам, после пробуждения, тогда к утру печка успевала остыть.
Вместо завтраков у местных были рассветники, а вместо ужинов – вечерники. Трапезу середины дня полуденники называли обедом, а маги устраивали ужин в районе полуночи. Мы с Шельмой явно не попадали ни под один из этих режимов. Ложились под утро, но ещё затемно, спали до послеобеденного времени, а вечера проводили за делами – я готовила, прибиралась, читала лекарские книги, ухаживала за доставшимся садом и огородом, а киса нападала на сорняки и безжалостно их выкапывала, некоторые даже сгрызала, за что я ласково называла её газонокисилочкой.
И всё бы ничего, однако денег не прибавлялось, а дата очередной оплаты налога неумолимо приближалась, прямо как похмельное утро после корпоратива. Ты ещё танцуешь на столе директора, но где-то глубоко в душе уже знаешь, что через пару часов будет мучительно больно.
Лана верила, что деньги убавляются от того, что их считаешь перед зеркалом, поэтому никогда так не поступала, но, судя по всему, мало соблюдать приметы, надо ещё и задом шевелить и желательно тоже не перед зеркалом.
Продать мне было особо нечего, разве что книги по целительству, но их я пока штудировала, да и расставаться с ними не хотела. За холодильный ларь можно было выручить около тысячи, но как потом без него жить в такой жаре?
Требовалось добраться до города, чтобы найти там покупателя для трав и, возможно, зелий, но идти до него пешком было далеко, да и Шельма не отходила от меня ни на шаг, а выдержать долгую дорогу не смогла бы. Как и я не смогла бы её нести – каким-то образом она умудрилась за несколько дней набрать не меньше двух кило. Я раньше считала, что такое возможно только в качестве новогоднего чуда, но нет.
В общем, проблема дохода встала остро, и я решила, что настало время хорошенько встряхнуть деревенских и собрать с них долги.
Словно почувствовав моё намерение, староста появился на пороге сам. Лицо суровое и недовольное, губы изогнуты коромыслом, а седеющие кудри собраны в хвост. Он постучался в дверь после обеда, когда мы с Шельмой как раз проснулись, наварили ореховки (я), обтёрлись об горячий горшок, чуть не свалив его со стола (она), и занимались методичным истреблением съестных припасов (вдвоём).
– Ланка, я решил дать тебе шанс одуматься, – величественно оповестил меня староста, когда я открыла ему дверь.
От неожиданности я фыркнула так, что непроглоченная каша вырвалась на волю и брызгами легла на смуглое лицо Рустека. В принципе, лучше и не скажешь…
Он утёрся и зло посмотрел на меня исподлобья:
– Совсем ошалела, девка?
– Простите, это я от счастья вас лицезреть, – лучезарно улыбнулась ему и захлопала ресницами, изображая дурочку.
Крадущаяся к выходу Шельма тоже изображала дурочку, поэтому мы с ней в очередной раз оказались на одной волне. Осталось только дружно начать скакать по избе, весело перепрыгивая с лавки на стол, а с него – под крышу, хотя взобраться на потолочную балку Шельма пока ни разу не смогла. Но это не значит, что не пыталась…
  
Староста нашего с Шельмой приступа радушия не оценил, стоял, бурил меня чёрными глазами так, будто намеревался добыть из моих недр газ. Положим, немного природного газа у меня было, и я бы без проблем с ним поделилась, если бы он вежливо попросил. Но Рустек и вежливость – параллельные прямые, которые не пересекаются даже в бесконечности, так что он остался без газа. Хватит с него и ореховки.
– Слушай, Ланка, ты меня не зли. Иди за Дрогима замуж, забирай его сюда, лечи. Будешь хорошей женой и вылечишь – так и быть, помогу тебе с твоим налогом магическим.