Патриот. Смута. Том 2 (СИ)
Из бумаг выходило, что часть татар должна при поддержке разбойников налететь на Воронеж. Вроде бы тот самый авангард, который на днях придет к поместью. При самом положительном стечении обстоятельств взять город и использовать как базу. Вывести порох, снаряжение, пушки, хлеб и прочие припасы. Если заговор внутри Воронежа провалится, штурм и осада не предполагались. Малое число татар должно остаться, жечь все окрест и противодействовать гарнизону, пока основные силы двинуться дальше.
М-да. Выходило, что вокруг Воронежа постоянно в шестьсот десятом году должен был действовать разбойничий контингент, палить, убивать, грабить, продыху местному населению не давать, атаковать отовсюду и прятаться. Вновь нападать и снова уходить, не вступая в прямой бой. Именно поэтому Маришка не так сильно и лютовала последние месяцы, хотя сил у нее собралось немало.
Основные действия ее банды должны были начаться в конце весны и совмещаться с действиями татар.
Вздохнул, отложил кипу бумаг, взялся за следующую.
Началось самое интересное. Жук вел перечень нападений ведьминых разбойников. Делал комментарии, что и где недоработано, как почему и для чего действуют тати. Записывались походы бандитских отрядов и попытки их напасть, устранить важных для обороны окрестностей людей.
Деятельность эта началась буквально месяц назад и были первые плоды. Несколько человек значилось погибшими.
Глазами пробежал по записи о том, что Чершеньских надо ликвидировать, как людей опасных и не идущих на контакт и союз. В общем реестре насчитал порядка тридцати имен. В него входили мои знакомые — Григорий Неуступыч Трарыков, Яков Семенович Ключев, Серафим Филипьев, Филка Тозлоков, Тренко Чернов. Остальные, уверен — это важные сотники и атаманы, иные подьячие региона и люди, которые могли хоть как-то вокруг себя сплотить силы для защиты воронежской земли.
Также нашлись записи обо мне, что вызвало кривую усмешку.
Значилось, что казаки и татары, посланные убить Игоря Васильевича Данилова, не вернулись. Письма, которыми нужно оклеветать воеводу Фрола Семеновича Войского и атамана Ивана Чершенского, не получены. По словам последнего гонца от Маришки вокруге появился какой-то колдун, посланный с севера, убить ведьму.
Дошел наконец-то до переписки. Писем было много. Нашлась небольшая подшивка бумаг, можно сказать, блокнот — где Жук, имя его оказалось Борис Борисович, кратко выписывал важное из переписки.
Дотошный крючкотвор ты, атаман. Это мне на руку. Раз все записывал, то и мне прочитать и понять проще будет.
Скрипнула дверь, я дернулся и привычно потянулся к кинжалу. Обернулся. В проеме застыл Тренко.
— Готово все, воевода. Двое перебежчиков сидят, ждут. Бабы… — Он вздохнул. — Да куда они денутся, как стояли тут, так и стоят. Бояться тебя, воевода.
Чего меня-то. Самый страшный, что ли? Здесь помимо меня людей служилых, воинов немало.
Я махнул ему рукой, подозвал.
— Подойди, глянь сперва. Грамоте обучен?
— Малость. Там Филка в соседней, может он лучше?
— Филарет! — Позвал я.
Начальник над пищальниками вошел. Лицо его было довольным, даже радостным. Победа с применением его орудий явно положительно сказалась на воинском духе.
— Посмотри, что здесь. — Указал на список неугодных людей.
Сам тем временем зажег кресалом одну из свечей. На улице опускались сумерки, от слюдяного оконца света было уже совсем мало. От первой свечи зажег еще три. Так можно было читать и работать над бумагами дальше.
— Это же…
— Кто тут помимо вас? Все сотники воронежские, так?
— Так и есть. — Он уставился на меня, перевел взгляд на Тренко. — Выходит, если бы не мы их здесь, то нас бы всех попытались убить.
Рука его провела по горлу, а тембр голоса сменился.
— Верно мыслишь. И ты и остальные, все в бумагах записаны. Хоть мало-мальски власть у кого есть. Вон вижу настоятеля монастырского Серафима.
— Так тут еще несколько попов. Даже звонарь один есть. Он ему чем не угодил?
— Чего не знаю, того не знаю. Есть еще чертежи какие-то. Подумай, Филарет, посмотри. Если надо, до воды сходи. На месте глянь, с мужиками поговори, рабочими. Ты же в деле строительном соображаешь хорошо. Утром жду мысли о том, как все это сломать можно, взорвать или что-то вообще такое нехорошее сделать, чтобы татары носом уперлись и не прошли легко. А лучше, чтобы выглядело все как раньше, но шаг ступи и смерть. Ясно?
— Сделаю. — Он кивнул. Выражение лица от довольного быстро сменилось на напряженное и задумчивое.
Радость победы заместилась подготовкой к новому сражению, более тяжелому и смертельно опасному.
— Ну а мы пойдем поговорим со сдавшимися перебежчиками.
Вышли из личных покоев Жука, дверь прикрыли. В средней комнате появился стол. Втащили его из сеней. За ним сидело два связанных человека. Один с перевязанной головой и плечом. Второй без явных признаков повреждений. Так, немного помятый.
Невооруженным взглядом было ясно, эти двое — братья. Похожие, черноволосые, круглолицые, поджарые с черными глазами. Один постарше, года на два где-то, второй младше, но сходство прямо очевидное.
Филка быстрым шагом двинулся дальше и вышел. Подле меня остался Тренко. Помимо него было еще несколько моих людей. Двое человек, дети боярские у стола и один близ двери в покои атамана.
— Здрав будь, боярин, воевода. — Проговорил тот из связанных, что не имел перевязок. Второй сидел неровно. Видно было, что не очень ему хорошо, слабость давит, и сознание держится с трудом.
— И вам не хворать. — Сел во главе, Тренко примостился по правую руку. Продолжил сам говорить с этими перебежчиками. — Давайте, рассказывайте, как дошли вы до такой жизни.
Всмотрелся в здорового со всей пристальностью. Он то на меня, то на девок косился. Точнее даже на одну, конкретную. Скрывал это еле-еле. А она стояла немного в стороне от трех других, как бы вместе, но и особняком.
— Надело нам, боярин, это разбойничье житье-бытье. — Начал перебежчик. — Живешь, людей русских боишься, то в дозор, то в поход. Ждешь стрелы из леска, спишь плохо. Но мы же люди служилые, значит служить должны. А татарам-то… Как служить? Атаман-то он грозный дюже был, не поговоришь, слова поперек не скажешь. Смерть за такое. А как ты, боярин, воевода людей привел, мы и задумались. За что живот свой не щадя, воюем, за кого?
— И за кого же?
— Так это… — Он смешался. — За татя, татарского подпевалу, что с ведьмой, разбойницей дела имеет и степнякам, видано ли, дорогу на север строит.
— Задумались и решились, получается.
— Да. — Он шмыгнул носом, вновь покосился на второго пленника, клюющего носом и на девок. — С братом мы сговорились. Быстро оно вышло. Мы с ним вообще не рады уже были, что тут оказались. Люто последние дни было. Совсем люто, поверь, воевода. Мужичков-то бить приходилось, а они-то… Тоже люди. Они милости просят. А как? Если атаман требует? Достроить-то все надобно к сроку. Татары-то вот-вот, а оно не готово до конца.
— И что не готово? — Я буравил его взглядом. Изучал.
— Так это. Почем знать мне. Он сам всем руководил. Куда чего нести. Что где делать. Приказы раздавал.
Он покосился на девок, вздохнул, заговорил дальше.
— На мой взгляд, воевода, так им, чертям степным, сделали многое. Лучше бы и не старались так.
Он вновь глянул куда-то за мою сторону, и я решил, что пора. Слова его, это одно, а вот дела показывали, что не из-за татар и лютости атамана все это он сделал. А ради девки одной из этих четырех. Разобраться бы надо. Вот и попробуем.
— Что, нравиться? — Резко в лоб спросил я.
— А, кто, что? — Опешил парень, начал увиливать.
Сам я обернулся, взглянул на четверых пленниц. Точно, вот одна. Стоит, чуть в сторону жмется. С другими быть вместе не хочет.
— Подойди.
Ничего не произошло. Все девки стояли, как и ранее, не двигались, с ноги на ногу переминались. Руками передник теребили. Нервно, боязливо, напугано вели себя.