Лихие. Депутат (СИ)

Я так МММ «грабил», идея была мне близка. Но и окончательно разрывать отношения с Жириновским я не хотел. Тут надо осторожно двигаться.
— Во-первых, думского мандата вы его не лишите. Он будет все так же с трибуны костерить вас, — я вытер специальным полотенцем пот с лица. — Только в этом случае он станет неуправляем совершенно. А как публичный политик я ему в подметки не гожусь, он меня просто размажет. А во-вторых, проблему Чечни это вообще не решит. Нет, тут надо по-другому как-то.
— Представь свои предложения, — милостиво кивнул «Хозяин». — Я рассмотрю.
* * *
Если наши комитетчики были людьми, как на подбор, невзрачными и серыми, то эти, напротив, оказались парнями шумными и самоуверенными. «Кровь с молоком». ЦРУшники чувствовали себя в Москве хозяевами и, черт возьми, у них для этого были все основания. Я по жизни не люблю тех, кто крутит ласты другим людям, но тут совершенно какое-то другое чувство возникло, ничуть не похожее на то, что я испытывал к, пусть ненавистным, но таким привычным и родным мусорам. Эти вызывали отторжение, настолько сильное, что я даже сам себе удивился. Не то сказалась пропаганда, влитая в уши в пионерском детстве, не то наоборот, всплывала вторая жизнь, когда наши хозяева вступили со своими бывшими хозяева в жесткий клинч. Я хорошо знал цену этим улыбкам и никакого пиетета, что испытывали наши чиновники, к обладателям штатовского паспорта не испытывал. Напротив, хотелось вбить эти улыбки им в глотку поглубже, ведь эти люди вытирали ноги о мою страну, а я и не знал до сих пор, что такой патриот. Или не патриот я, а просто не могу чувствовать себя дешевой шлюхой, которую пользуют как хотят. Я ведь той страны почти и не видел из-за высокого забора, а все равно оказался чище и честнее, чем дети советских аппаратчиков и чекистов, которые враз стали записными демократами. А что должен делать настоящий демократ? Правильно! Он должен ненавидеть СССР, как исчадие кровавой гэбни, и Российскую империю, тюрьму народов. Если ты при делах и называешь себя патриотом, то ты либо городской сумасшедший, либо пытаешься пилить бабло, которого настоящие демократы пока в поле зрения не видят. В любом случае, ты тип крайне подозрительный и неприятный. Общаться с тобой серьезные люди не спешили во избежание подобия того, что на зоне называют зашкваром.
Вот потому-то я свое мнение высказывать не спешил и старательно растягивал губы в резиновой улыбке, вогнав своего репетитора Софию Леонардовну в ступор. Она чуть не заплакала, бедная, пока научила меня улыбаться так, чтобы это не было похоже на оскал голодной гиены. А ведь куда деваться! Я ж избранник народный, епта! Соответствовать нужно. Я даже слово «спасибо» выучил, каковым по старой памяти не пользовался.
И вот науку старушки, видевшей наяву и Немировича, и Данченко, я прямо сейчас пустил в дело, радушно протягивая руку амерским комитетчикам и улыбаясь как дебил. Агент Ричардс и агент Миллер. И что удивительно, оба белые. Наверное, то самое время еще не пришло…
— Кофе? — спросил я, и они благодарно оскалились.
— Капучино, — кивнул один, а за ним повторил его напарник.
Один рослый, крепкий и румяный, а второй пониже, постарше, и с намечающейся лысиной. И если первый, судя по жарким взглядам, что он бросал на моего Рыжика, приехал сюда еще и на сексуальное сафари, то у второго, зуб ставлю, в кармане лежит портмоне с фотографией некрасивой жены и трех пухлых спиногрызов.
Настя поставила перед ними фарфоровые чашки, где с ловкостью профессионального баристы нарисовала кокетливое сердечко. Она даже стрельнула глазками в молодого, отчего малость сбила его с рабочего настроя. Молодец, девочка. Настоящая секретарша мысли начальника должна читать не только в постели. Отвлекай их!
— Когда вы в последний раз видели господина Сороса? — спросил меня тот, которому на Настины сиськи, старательно торчащие напоказ, было наплевать.
— За неделю до его смерти, — не задумываясь, ответил я. — Мы пришли к взаимовыгодному соглашению, и больше нам видеться было ни к чему.
  
— Кое-кто считает, что вы были недовольны результатами этих переговоров, — прозрачно намекнул агент.
— Я не знаю никого, кто был хоть когда-то удовлетворен результатами переговоров, где на кону стоят деньги, — шумно отхлебнул я кофе, пока Настя стрекотала, переводя мои слова. И как люди не наши языки учат? Бур-бур только слышу, как будто у них каша во рту.
— Что вы хотите этим сказать? — поднял бровь молодой.
— Продажа этого актива была обусловлена изначально, — лениво ответил я. — Это можно легко проверить. У меня просто не было денег для такой сделки. Я получил кредит от Министерства финансов и пользуюсь им до сих пор. Вот вы, агент Ричардс, отказались бы купить на чужие деньги нефтяную компанию, а потом продать ее, скажем, за десять миллионов долларов?
— Нет, — совершенно искренне оскалился агент. — Десять миллионов — большие деньги. Так почему вы были недовольны?
— Потому что я хотел двадцать! — у меня даже получилось захохотать, и они меня поддержали, сохраняя на лицах некоторую задумчивость. — Ну вот такой я наглый. Вам известно понятие «предпродажная подготовка», господа?
Американцы в унисон кивнули, и я отдал должное их понятливости.
— Вот этим я и занимаюсь, — любезно пояснил я. — А потом настало время закрыть сделку и пожать друг другу руки, но Джордж погиб.
— Он погиб, а вы выиграли от его смерти, — пристально посмотрел на меня молодой. — Компания теперь ваша.
Вот блин, а я-то думал, что он спермотоксикозный дебил. Не угадал.
— Я очень сильно потерял от его смерти, — со скорбным видом покачал я головой. — С Джорджем мы договорились о следующих сделках, а теперь их не будет. А нефтяная компания при таких ценах на нефть — это как горячая картошка, которую перебрасывают друг другу дети. Это последний по значимости мой актив. Даже казино дает больше.
— А о каких сделка шла речь? — прищурился Ричардс.
— А вот этого я вам не скажу, — откинулся я в кресле с величественным видом. — Это был частный разговор, и его сути вам не подтвердит ни один член правительства. Просто потому, что не посмеет. Ну кто вам, будучи в здравом уме, расскажет о передаче в частные руки стратегических предприятий? Такие вещи готовятся долго, обсуждаются условия, стороны приходят к консенсусу, и только потом это начинают муссировать в прессе, готовя общественное мнение.
Боже правый! Да что я несу! — билась в башке дурацкая мысль. — Хорошо еще, что они агенты, далекие от реалий приватизации в России, а не коммерсанты. Те враз бы раскусили. А у этих в голове еще сидит такое понятие, как законность. Они не понимают, какая беспредельная дичь творится у нас прямо сейчас. Простые ведь сыскари.
— А кому, по вашему мнению, могла быть выгодна смерть господина Сороса? — спросил старший из агентов, обдумав мои слова.
— Например, им, — я бросил на стол июньскую газету, где на весь разворот напечатано фото разорванной взрывом машины у офиса Логоваза. — Вот и на господина Березовского покушались, и примерно в это же время.
— И кому это выгодно, по вашему? — американцы разглядывали картинку, а Настя переводила им текст. Они явно об этом не знали.
— Либо тем, кто тоже хочет поучаствовать в приватизации, — пожал я плечами, — либо тем, кто против приватизации как таковой.
— Коммунисты? — напрягся тот, который Миллер, с тремя спиногрызами в портмоне.
— Я никого не обвиняю! — поднял я перед собой руки. — Это дело следствия.
— У вас неоднозначная репутация, господин Хлыстов, — задал, наконец, свой главный вопрос Ричардс, который работал злым полицейским. — Вы дважды сидели в тюрьме, из них один раз за убийство…
— Эй! Эй! — снова поднял я руки. — Кеннеди я не убивал! Мне было шестнадцать, мы подрались из-за девчонки, я толкнул пьяного парня и он ударился головой. Можете поднять результаты дела, оно не секретное. Если бы это было умышленное убийство, я бы еще сидел.