Италия. Архитектурные загадки

Но молчать неловко… Камины? Да, из разных мест, а вот этот по рисунку дедушки. Панели? Из церквей… Нет, нет, маленьких давно закрытых церквей! Ванна? Работает, ее резали по собственному проекту дедушки. Почему посередине дома и вровень с полом? Он жил один и сделал ванную комнату рядом со своей спальней.
Мозг же хватался за прозаическое. Дверные полотна заполнены круглыми стеклянными шайбами в металлической оплетке, в центре рисунок красками на стекле потоньше. Сколько же весят такие двери? Ворох одежды, эти орнаменты на крепдешине вышли из моды в восьмидесятые [4], на огромной резной кровати. На стене двухъярусный иконостас – настоящий иконостас с большой мадонной в окружении святых. Ниже, по бокам резного изголовья, еще один ряд святых и ближе всего к кровати – утыканный стрелами Себастьян. А на изголовье? Толпа, какие-то всадники с копьями по центру… Взятие города? Нет. Правее виден крест, придавленная крестом фигура. Как можно спать на такой кровати? Хотя, если хозяин жил один…
Как вообще можно спать, есть, читать газеты в музее? Каково это: опускаясь на стул, помнящий Леонардо, зацепиться ногой за ковер разорившегося соседа-графа и пролить вино на мраморные виды Ломбардии? Выбросить кресло времен Рисорджименто [5], так как подвернулось ренессансное. И постоянно видеть перед собой распятия. Может быть, хозяин превращал свое жилище не в кладовую муз, а в монастырь? И для него древность произведения становилась гарантией подлинного религиозного переживания?
Книги громоздились стопками по бокам кресел, освобождая место на мраморных столешницах для бумажного хлама и россыпей карандашей. Смешно, если Сакко и Ванцетти [6]. Затененные антиквариатом обмотанные вкруг канделябров удлинители выдавали свой тертый пластик за слоновую кость. Змейки-зарядки свешивали слепые головки, прикушенные крышками шкатулок.
– Леонардо, – буднично произнесла хозяйка, покидая комнату.
Обнаженная молодая женщина с поднятой рукой на фоне гор. Лицо прописано мягко и гладко, сбоку, от окна смотри – ни единого мельчайшего следа кисти не видно. Манерные руки и чуть увеличенные мужиковатые черты лица. Пушистые, словно взбитые, кудри висят над плечами, и за ними голубеющая даль. И сияние. Такое сияние особенно получалось у венецианцев в XV–XVI веках. Недаром все их дамы изображены златовласыми… Дивин запустил руку за раму, добрался пальцем до шершавой изнанки – холст. Возможно, это сто первая работа учеников мастера, но сам Леонардо на холсте не писал…
Рай выглядел так: круглый остров, отделенный невысоким золотым парапетом от плеска нежных кобальтовых волн. Ноги Евы мягче свежей травы, стройнее тонких стволов, светлее золотистых колонн. Над источником вздымается паутина беседки, выведенная кистями в три волоска. Шпили в шишечках – стрелки не оставляют сомнений – время готики: тройные арочки, аркбутаны и нервюры на нужных метах. Ева уточняет обнаженным изгибом – поздней готики. А мускулистый Адам вольным разворотом ставит точку – переход к Ренессансу. Ева соткана из воздуха сада, из обтекающего эфира. Ева самая живая на рисунке – она цвета выбеленного пергамента, на котором и нарисован рай. Адам смуглее – успел загореть в Эдеме, пока ждал подругу. Искуситель кажется отражением Евы, тот же нос и пробор в пушистых волосах, два яблока справа и слева, только зеркало поясное – ниже пупка амальгама завернулась вкруг дерева, расплескалась драконьими лапками, как витая зеркала ручка. Изысканный тончайший рисунок и всего три краски. Синяя мантия Бога Отца в купе с зеленью листвы порождают волны и траву. Сияют единым пигментом волосы Евы, нимб Бога, сени, ворота, яблоки. И только архангел горит киноварью.
 
– Петр… Петр. Петр! – вывел Дивина из забытья голос хозяйки.
Грабарь вспоминал первые дни выставки русского искусства в США в 1924 году. Ньюйоркцы оказались излишне чопорны. Их смущали деревянные обнаженные Конёнкова. Ожидая известного американского коллекционера, скупавшего русское искусство, нарочно поставили в середине зала голову Христа. Но собиратель заметил по углам голых и сбежал. Дивина, наоборот, завлекали страницей с четырьмя обнаженными Евами. Рисунок неброский, фигурки маленькие, но подойдешь – не оторвешься. Был ли палаццо раем для любителя древностей или соблазном, искушением богатством и сноровкой старых мастеров?
Пюпитр с книгой стоял в двусветном зале. Дивин ощущал себя участником Великого посольства. Он по привычке распутывать культурные коды потянул клубочек ассоциаций. Почему возникла именно Петровская эпоха? Диковатый московит в европейском дворце? Нет. При всей самоиронии Дивин настолько хозяевам себя не противопоставлял, скатерть от салфетки отличал и от третьего бокала в незнакомом доме отказывался. Ну, от четвертого точно! Скорее внешние приметы: потертые панели темного дерева, мебель на толстых ножках и пол… Конечно, главное – пол, выложенный черным и светло-розовым мрамором. Как на картине «Петр I допрашивает царевича Алексея». Только здесь в узоре большие и маленькие плитки, а у Ге шло жесткое чередование черных и белых квадратов – герои помещены на шахматное поле.
Следовало сменить мизансцену допроса.
– Где нам удобно будет поговорить? – хозяйка показала на кресла у стола, и Дивин выбрал венецианское с твердой подушкой. Опустилась напротив. Черное платье сливается с кованым высоким стулом, матовые шары подлокотников соответствуют огромным бусинам на груди. Может быть, это любимое кресло. Или он угадал – вели его в этот зал, и рай был приготовлен для него.
– Эта комната выше остальных помещений палаццо.
– Она построена по желанию дедушки на месте внутреннего двора.
Музей Багатти Вальсекки.
Дедушка тут, дедушка там. Дивин уже разобрался, что в семье так называли Витторио Спада, деда мужа Изиль Спада. Как же это звучит по-итальянски – nonno [7] или vecchio [8]? Должно быть, nonno, vecchio бывают мосты и ворота. Итальянский Петра ограничивался несколькими кулинарными и искусствоведческими терминами. Изиль и Петр беседовали по-русски. Внук Витторио Альдо был членом коммунистической партии Италии и учился в Москве на философском факультете. А волжанка Изиль Язова поступила на соседний филологический. Альдо ли разочаровался в социалистическом образе жизни, или вмешались высшие силы – в те годы коммунисты Италии сильно конфликтовали с властными старшими товарищами, но московская часть их биографии оказалась короткой. Чтобы увезти молодую жену на родину, Альдо вызывал поддержку тяжелой артиллерии: Тольятти писал письмо Хрущеву, а Родари – Федину.
Краткую историю семьи Альдо Спада Дивин перед посещением изучил в интернете. В 1970-е Альдо переправлял на Запад работы нонконформистов и печатал труды советских диссидентов. Во время перестройки Альдо и Изиль приезжали в Советский Союз. Изиль входила в редколлегию журнала «Наше наследие», учрежденного Раисой Горбачевой. Но Петр ничего не знал о nonno.
Музей Багатти Вальсекки.
– Что же строил Витторио Спада?
– Он был известнейшим архитектором перед войной, во время войны. Возводил виллы, каза – дома, публичные здания, – Изиль не стала уточнять, какие и где.
Культ дома дедушки был, а культа самого nonno не было. Где диплом в золотой раме? Среди картин не видны здания растушевкой или сангиной, на и под столами не найти архитектурных увражей. Почему? Похоже, он скоро это узнает. «Люди не умеют молчать, особенно, если они что-то знают», – присказка Эркюля Пуаро. Дивин поднял глаза на люстру, внимательно рассмотрел тисненую ткань на стенах, перевел взгляд на камин…