Шапка Мономаха. Часть II (СИ)

Художник, до того молчавший, встрепенулся:
— Понял, Ваше Величество! О, это будет… это будет грандиозно! Новое слово в живописи. Народный царь трудится вместе со своим народом! Я сделаю лучшие свои работы!
— Вот и отлично. Ступайте оба. И чтобы завтра все было готово.
***
Утро субботы превзошло все мои ожидания. Еще на рассвете к Кремлю потянулись люди. Тысячи! Москвичи – ремесленники, купцы, мещане, даже окрестные крестьяне. Многие в красном – как на праздник, а не на работу. Казаки мои – донские, яицкие, запорожцы – пришли чуть ли не в полном составе, оставив в лагерях лишь необходимый караул. Солдаты Муромского полка, расквартированные в Кремле, тоже высыпали на площадь.
  
Инструмента, как я и приказывал, навезли горы. Лопаты, кирки, носилки, тачки, пилы, топоры. Народ разбирал инвентарь, сбивался в артели, обсуждал, с чего начать. Шум, гам, смех, деловитая суета. Обычная в таких обстоятельствах неразбериха, постепенно приобретающая зачатки организованности.
Я вышел на крыльцо в простой рубахе, подпоясанный кушаком, в сапогах. Без короны, без свиты. Только Никитин с десятком самых верных телохранителей неотступно следовали за мной на некотором отдалении.
Народ при виде меня загудел, шапки полетели вверх.
— Царь-батюшка! Здравствуй!
— С нами! Государь с нами!
— Любо!
Я махнул рукой, приветствуя толпу.
— Здорово, православные! Ну что, за работу? Покажем, как Москва умеет трудиться?
— Покажем, батюшка! Не сумлевайся!
Я подошел к куче бревен, оставшихся, видимо, от разобранных лесов. Выбрал самое толстое, кивнул Никитину. Тот взял за одну сторону, я взвалил на плечо другое. Тяжело, черт возьми! Но надо. Я должен быть примером.
— А ну, подсобите! – крикнул ближайшим мужикам.
Те кинулись наперебой. Вдесятером мы кое-как утвердили бревно на плечах и потащили к краю холма, где уже была обозначена точка сбора мусора. Сделали одну ходку, вторую. Я чувствовал, как напрягаются мышцы, как пот заливает глаза. Но было в этом какое-то странное, забытое удовлетворение. Физический труд очищает. Не только Кремль, но и душу. Эх! Зря не догадася оркестр позвать: под музыку-то еще веселее дело бы пошло…
Работа закипела. Тысячи рук принялись разгребать завалы. Мужчины таскали бревна и камни, разбирали ветхие леса. Женщины и подростки собирали мелкий мусор в мешки и корзины, подметали. Казаки, привычные к работе в поле, действовали слаженно и споро. Солдаты, под командой унтеров, разбирали кирпичную кладку фундаментов, засыпали ямы. Разобью тут газоны! Богом клянусь. А еще надо вытащить из арсенала Царь-пушку. Пусть стоит рядом с Царем колоколом. Только лафет ей заказать – он куда-то подевался.
Я работал наравне со всеми. Таскал бревна, ворочал камни, орудовал лопатой. Рядом крутился Неплюйвода, не отрываясь, делал быстрые наброски в своем альбоме. Я видел, как люди смотрят на меня. С удивлением, с жалостью, с восхищением. Слышал обрывки разговоров:
— Глянь-ка, царь-то наш… не по чину ему…
— Жалко батюшку… не государево это дело…
— Ишь, как надрывается…
В какой-то момент ко мне подошла группа пожилых мещан. Один, самый смелый, решился заговорить:
— Государь наш, Петр Федорович… Может, отдохнул бы ты? Негоже царскому величеству так себя утруждать. Мы уж сами тут управимся…
Я утер пот со лба рукавом и усмехнулся, глядя на их смущенные, но полные искреннего сочувствия лица. К нам прислушивалось много горожан, поэтому ответил громко, на всю Соборную площадь:
— Спасибо за заботу, отцы. Да только я вам не барин какой. Я – царь народный! Жизнью битый, Русь повидавший. И знаете, что я понял в ходе своих скитаний? Народный царь от своих людей не должОн отрывается. Вместе мы и в труде, и в бою. А бар-белоручек больше нет. Кончились. И не будет их больше на Руси никогда. Запомните это.
Мужики переглянулись, закивали. Кажется, поняли. Или сделали вид, что поняли. Но посмотрели на меня уже по-другому. С глубоким уважением.
Тут мой взгляд упал на двух изящно одетых дам, стоявших в отдалении под тенью от колокольни Ивана Великого и с явным неудовольствием наблюдавших за происходящим. Агата и Августа. Явились-таки. Но участвовать, видимо, не собирались. Морщили носики, обмахивались веерами. Ну уж нет, голубушки. Так не пойдет.
Я подозвал Никитина.
— Приведи-ка мне Августу и ее фрейлину.
Телохранители быстро доставили их ко мне. Агата смотрела с вызовом, Августа – скорее с испугом и недоумением.
— Что, красавицы, прохлаждаетесь? – спросил я нарочито грубовато, по-русски. Пусть немка учит язык в “боевых условиях”. – Или думаете, вас это не касается? Дело само сладится?
— Ваше Величество, – начала было Агата с привычной светской интонацией, – мы полагали…
— Вы не так полагали! – прервал я ее. – Здесь все трудятся. И вы будете. Вот бочка с водой, вот черпак. Будете стоять и всех желающих поить. И улыбаться при этом. Приятно улыбаться. И чтобы я видел! Уяснили?
Агата вспыхнула, хотела возразить, но, встретившись с моим взглядом, осеклась. Августа покорно кивнула. Значит, начала понимать разговорную речь.
— Ступайте. Исполнять!
Они пошли к бочке, сопровождаемые любопытными взглядами. Мне даже стало их немного жаль. Но ничего. Пусть привыкают к новой жизни. В ней нет места для праздности и спеси.
К полудню, как я и приказывал, на приведенные в порядок площади начали выносить большие котлы из кремлевских кухонь. Прибывшие заранее полевые кухни давно дымили трубами. Запахло гречневой кашей с салом, наваристыми щами. Выкатили бочки с квасом. Работа на время прекратилась. Народ потянулся к еде.
Я взял себе миску каши, ложку и сел прямо на землю, рядом с казаками. Ел с аппетитом. Простая солдатская еда после тяжелой работы казалась вкуснее любых заморских деликатесов. Ко мне подходили люди, солдаты заговаривали. Спрашивали о разном, жаловались на что-то, благодарили. Я отвечал, шутил, слушал. Кожей чувствовал, как растет близость между мной и народом.
— Государь, архитектор пришел, – шепнул Никитин. – Ну тот, с которым ты закусился месяц назад.
Я поднял голову. Ко мне вели шел Баженов. Автор всего этого безобразия. Лицо Василия Ивановича было бледно, в глазах – тревога и растерянность.
Он подошел, низко поклонился, не смея поднять глаз. Явно ждал разноса, а то и чего похуже.
— Здравствуй, Василий Иванович, – сказал я миролюбиво. – Присоединяйся к нашей трапезе. Каша сегодня отменная. С сальцом полтавским, духовитая!
Баженов удивленно поднял на меня глаза. Недоумение, смешанное с облегчением, отразилось на его лице. Он взял миску, сел поодаль. Ел молча, быстро, стараясь не привлекать внимания. Вот, считай, и помирились. Баженов – талантливый архитектор, хоть и наломал дров. Мне такие люди нужны. России они нужны. А еще мне нужен дом Пашкова. Куда же без него? Его создатель – вот он, рядом сидит и ложкой миску скребет.
Когда с едой было покончено, я подозвал архитектора к себе.
— Ну что, Василий Иванович, видишь, какой бардак ты тут оставил?
Он снова побледнел и сжался.
— Виноват, Ваше Величество… Обстоятельства… Финансы…
— Знаю я про обстоятельства, – махнул я рукой. – Разберемся скоро с ними. Теперь надо все это исправлять. Я тебе уже говорил – мне нужен новый план застройки Кремля. Не гигантский дворец, а властное гнездо. С удобными зданиями для министерств, Сената, архивов. С сохранением всех исторических памятников! Соборов, палат, стен. И чтобы красиво было, по-русски, а не по-итальянски. Послов не стыдно было принять, иностранных правителей. Понял?
  
Баженов смотрел, кивая, как заведенный.
— Понял, Ваше Величество… Но это… это огромный проект… Деньги!
— Знаю. Поэтому хватит в стороне отсиживаться. Присоединяйся к общей работе. Я жду первых эскизов. И еще. Знаешь Ваганьковский холм? Кто там владельцы участков?
Архитектор мотнул головой.