Поэтический язык Иосифа Бродского

 
 
Он умер в январе, в начале года.
 
Под фонарем стоял мороз у входа.
 
Не успевала показать природа
 
ему своих красот кордебалет
 
 
(«На смерть Т. С. Элиота». 1965. II: 115);
 
 
 
с колесом георгина, буксующим меж распорок,
 
как расхристанный локомотив Боччони,
 
с танцовщицами-фуксиями и с еще не
 
распустившейся далией
 
 
(«В Англии». 1976. III: 163);
 
 
 
И если что-нибудь взлетало в воздух,
 
то был не мост, а Павлова была
 
 
(«Классический балет есть замок красоты…».
 
1976. III: 114);
 
 
 
Ну, что тебе приснилось, не темни!»
 
«А, все это тоскливо и постыло…
 
Ты лучше посмотрел бы на огни».
 
«Ну, тени от дощатого настила…»
 
«Орлова! и Уланова в тени…»
 
«Ты знаешь, как бы кофе не остыло»
 
 
(«Горбунов и Горчаков». 1965–1968. III: 266).
 
Возможно, что связь танца Василисы, в которую превратилась лягушка, с балетными образами Бродского представлена у Крепса гораздо глубже, чем на уровне танцевальной образности и на уровне текстопорождающей фонетики.
Этимологически слово лягушка произведено от слова ляга – ‘ляжка, бедро’ (ср.: лягать) (Фасмер, 1986: 549). В стихотворении Бродского о балете – «Классический балет есть замок красоты…» (1976), посвященном Михаилу Барышникову, есть такой фрагмент, в котором вульгаризм ляжек, фонетически усиленный словом ляжешь, содержит потенциальный образ лягушки, возможно, и проявленный Крепсом:
 
 
В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад,
 
и, крылышкуя [134] скорописью ляжек,
 
красавица, с которою не ляжешь,
 
одним прыжком выпархивает в сад
 
 
(III: 114).
 
В стихах Бродского упоминается и Кощей (в контексте с названиями танцев), причем это слово притягивает выразительные созвучия-аллитерации:
 
 
Ночной кислород
 
наводняют помехи, молитва, сообщенья
 
о погоде, известия,
 
храбрый Кощей
 
с округленными цифрами, гимны, фокстрот,
 
болеро, запрещенья
 
безымянных вещей
 
 
(«Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974. III: 53);
 
 
 
В провалах памяти, в ее подвалах,
 
среди ее сокровищ – палых,
 
растаявших и проч. (вообще их
 
 ни при кощеях 
 
не пересчитывали, ни, тем паче,
 
позднее) среди этой сдачи
 
с существования, приют нежесткий
 
твоею тезкой
 
 
 
неполною, по кличке Муза,
 
уже готовится. Отсюда, муха,
 
длинноты эти, эта как бы свита
 
букв, алфавита
 
 
(«Муха». 1985. III: 287).
 
Та же аллитерация встречается у Бродского и безотносительно к Кощею:
 
 
 
Кесаря мощь кóпья о плащ нощи иступит,
 
воинству рощ, воинству чащ цифрой уступит
 
 
(«Подражание сатирам, сочиненным Кантемиром». 1967) [135].
 
Крепс еще больше усиливает фонетический образ слова Кощей.
Есть у Бродского и упоминание сказочной избы на курьих ножках:
 
 
Помесь прошлого с будущим, данная в камне, крупным
 
планом. Развитым торсом и конским крупом.
 
Либо – простым грамматическим «был» и «буду»
 
в настоящем продолженном. Дать эту вещь как груду
 
скушных подробностей, в голой избе на курьих
 
ножках. Плюс нас, со стороны, на стульях
 
 
(«Кентавры III». 1988. IV: 46).
 
Упоминание избы на курьих ножках в цикле «Кентавры» примечательно – в нем говорится о соединении разных сущностей.
Избушка на курьих ножках (дом Бабы-яги) – так же, как и кентавр, как и царевна-лягушка – соединение зооморфного образа с человеческим.
 
Древнейшим субстратом можно признать устройство хаты животной формы при обряде инициации. В этом обряде посвящаемый как бы спускался в область смерти через эту хижину. Отсюда хижина имеет характер прохода в иное царство. В мифах уже теряется зооморфный характер хижины, но дверь, а в русской сказке столбы, сохраняют свой зооморфный вид (Пропп, 1986: 64).
 
Зооморфность избушки Пропп объясняет тем, что в ней герою предстоит быть съеденным.
В поэме Крепса говорится: Иван живет как сыр в избе на курьих ножках. С одной стороны, это фразеологический эллипсис – обрывок поговорки как сыр в масле катается – о сытой благополучной жизни. С другой стороны, парадоксальное выражение живет как сыр можно понимать и так: сыр – то, что предназначено для еды.
Очень интересна строка поэмы Крепса Ей надоело быть бесплатным водолазом.
У Бродского слово бесплатный встречается в стихотворении «Теперь я уезжаю из Москвы…», и в этом тексте оно связано с мотивом неудачной стрельбы:
 
 
Стреляй по жизни, равная судьба.
 
О, даже приблизительно не целься.
 
Вся жизнь моя – неловкая стрельба
 
по образам политики и секса.
 
 
 
Все кажется, что снова возвратим
 
бесплодность этих выстрелов бесплатных,
 
как некий приз тебе, Москва, о, тир –
 
все мельницы, танцоры, дипломаты
 
 
(«Теперь я уезжаю из Москвы…» ‹?›) [136].
 
Обратим внимание на то, что здесь есть и слово танцоры.
А слово водолаз представлено в стихотворении Бродского «Письмо в бутылке»:
 
 
Хотелось бы думать, что пел не зря.
 
Что то, что я некогда звал «заря»,
 
будет и дальше всходить, как встарь,
 
толкая худеющий календарь.
 
Хотелось бы думать, верней – мечтать,
 
что кто-то будет шары катать,
 
а некто – из кубиков строить дом.
 
Хотелось бы верить (увы, с трудом),
 
что жизнь водолаза пошлет за мной,
 
дав направление: «мир иной»
 
 
(«Письмо в бутылке». 1964. II: 172).