Поэтический язык Иосифа Бродского

Обратимся к стихам Бродского. Стихотворение «Рождественский романс» 1961 г., посвященное Е. Рейну, что существенно, изобилует прилагательными:
 
 
Плывет в тоске необъяснимой
 
певец печальный по столице,
 
стоит у лавки керосинной
 
печальный дворник круглолицый,
 
спешит по улице невзрачной
 
любовник старый и красивый.
 
Полночный поезд новобрачный
 
плывет в тоске необъяснимой
 
 
(«Рождественский романс. Евгению Рейну». 1961. I: 134).
 
Знакомство Бродского с Рейном состоялось в 1958 г. (Рейн, 2012). С большой вероятностью «Рождественский романс», написанный через три года, является реакцией Бродского на совет обходиться без прилагательных [105].
Очень возможно, что и стихотворение «Глаголы» 1960 года – тоже результат общения с Рейном:
 
 
Меня окружают молчаливые глаголы,
 
 похожие на чужие головы 
 
глаголы,
 
голодные глаголы, голые глаголы,
 
главные глаголы, глухие глаголы
 
 
(«Глаголы». 1960. I: 28).
 
Утверждая приоритет глаголов, Бродский в каждой строчке сопровождает слово глаголы олицетворяющими прилагательными. Настойчивая аллитерация г-л указывает на явное чувственное восприятие как описываемых глаголов, так и самого слова. Об этом тексте писали многие лингвисты, приведу только высказывание Д. Н. Ахапкина:
 
Метафора оказывается переносом значения, строящимся не за счет сходства означаемых, а за счет сходства означающих. Единственный метафорический эпитет, построенный по другому принципу, – оксюморон «молчаливые глаголы» в первой строке стихотворения, но и здесь возникает аллитерация на л (Ахапкин, 2003: 28–29).
 
Многокомпонентные ряды прилагательных имеются и в других стихотворениях, как ранних, так и поздних:
 
 
и, эпоху спустя,
 
я тебя застаю в замусоленной [106] пальцем
 
сверхдержаве лесов
 
и равнин, хорошо сохраняющей мысли, черты
 
и особенно позу: в сырой конопляной
 
многоверстной рубахе, в гудящих стальных бигуди
 
Мать-Литва засыпает над плесом,
 
и ты
 
припадаешь к ее неприкрытой, стеклянной,
 
поллитровой груди
 
 
(«Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974. III: 52);
 
 
 
Вот я и снова под этим бесцветным небом,
 
заваленным перистым, рыхлым, единым хлебом
 
души. Немного накрапывает. Мышь-полевка
 
приветствует меня свистом. Прошло полвека
 
 
(«Томасу Транстрёмеру». 1993. IV: 492).
 
В некоторых случаях прослеживается тематическая обусловленность скопления прилагательных, например при изображении явлений, чуждых субъекту восприятия:
 
 
 Кто-то новый царит, 
 
 безымянный, прекрасный, всесильный, 
 
над отчизной горит,
 
разливается свет темно-синий,
 
и в глазах у борзых
 
шелестят фонари – по цветочку,
 
кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку
 
 
(«От окраины к центру». 1962. I: 203).
 
 
 
Провинция справляет Рождество.
 
Дворец Наместника увит омелой,
 
и факелы дымятся у крыльца.
 
В проулках – толчея и озорство.
 
 Веселый, праздный, грязный, очумелый 
 
народ толпится позади дворца
 
 
(«Anno Domini». 1968. II: 213).
 
Следующий пример демонстрирует динамику изменений, выраженную прилагательными:
 
 
 
Северо-западный ветер его поднимает над
 
 сизой, лиловой, пунцовой, алой 
 
долиной Коннектикута. Он уже
 
не видит лакомый променад
 
курицы по двору обветшалой
 
фермы, суслика на меже
 
 
(«Осенний крик ястреба». 1975. III: 103).
 
Далее рассмотрим необычное употребление прилагательных в стихах Бродского.
Нестандартных определений у Бродского немало, например багровые носки; толстое ‹…› солнце; потные муравьи; громадная встреча; в глухонемом углу; просторное молчанье; тяжелый ливень; капроновый дождь; пыльная капля на злом гвозде, цвет консервный.
В двух следующих контекстах отступление от нормативной референции прилагательных легко объясняется нестандартным восприятием реальности:
 
 
Чуть шелохнулись белые листки.
 
Мать штопала багровые носки,
 
отец чинил свой фотоаппарат.
 
Листал журналы на кровати брат,
 
а кот на калорифере урчал.
 
Я галстуки безмолвно изучал
 
 
(«Зофья». 1962. I: 151);
 
 
 
Вновь я слышу тебя, комариная песня лета!
 
Потные муравьи спят в тени курослепа.
 
Муха сползает с пыльного эполета
 
лопуха, разжалованного в рядовые
 
 
(«Эклога 5-я /летняя/». 1981. III: 219).
 
Прилагательное потные в сочетании потные муравьи можно понимать и как блестящие, и как производное от выражений трудиться в поте лица, вспотеть от работы. Но, учитывая, что многие объекты наблюдения Бродский представляет субъектами [107], слово потные может указывать на ощущения муравьев, тем более что в стихотворении они изображены спящими, что не замечается при обыденном восприятии.
Определение просторное, отнесенное к молчанию, показывает. что метафорическое употребление прилагательного имеет одновременно несколько оснований уподобления:
 
 
Не стану ждать
 
твоих ответов, Ангел, поелику
 
столь плохо представляемому лику,
 
как твой, под стать,
 
должно быть, лишь
 
молчанье – столь просторное, что эха
 
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
 
ни вопль: «Услышь!»
 
 
(«Разговор с небожителем». 1970. II: 362).
 
Во-первых, определение в сочетании просторное молчание можно сопоставить с определением пространный (пространная речь, пространное объяснение). Во-вторых, слово просторное имеет здесь явное пространственное значение: речь идет о большом расстоянии, которое не дает возможности быть услышанным. В-третьих, слово просторное обнаруживает здесь и значение ‘ничем не стесненное’ (ср.: просторная одежда).